С юридико-технической точки зрения в тексте заметна фрагментарность, местами излишняя детализированность и даже казуистичность. Так, например, в ст. 12 «Руководящих начал» перечислены сразу несколько однотипных состояний психики субъекта преступления: «обдуманное намерение, жестокость, злоба, коварство, хитрость...», а в ст. 19 налицо лексическая убыточность в определении приготовления к преступлению: «приискание, приобретение или приспособление». В других местах кодекс, напротив, содержит абстрактные или излишне каучуковые положения (начиная с определения понятия «советское уголовное право» в ст. 3), открывая простор для широкой дискреции судей на местах (Gertsenzon, 1938:8--12).
Руководствуясь гуманными соображениями и принципом персональный вины, законодатель закрепил запрет на применение уголовных наказаний к малолетним до 14 лет и душевнобольным, которым назначались вместо этого воспитательные меры (приспособления) или лечебные меры и меры предосторожности. В главах четвертой «О стадиях совершении преступления» (ст. 17--20) и пятой «О соучастии» (ст. 21--24) законодатель хотя и выделил стадии приготовления, покушения и оконченности, но отошел от классической школы уголовного права в определении наказания, установив одинаковую меру репрессии вне зависимости от стадии осуществления преступного намерения и степени участия (исполнитель, подстрекатель, пособник, но ни слова об организаторе) в деяниях, совершаемых группой лиц («шайкой, бандой, толпой»). В главе шестой «Виды наказания» (всего из одной статьи 25) было включено наряду с довольно многоуровневой системой из 17 «примерных видов наказания» (от внушения до расстрела) гуманное и одновременно популистское примечание о том, что «народные суды не применяют смертной казни». Постановлением ВЦИК и СНК от 17.01.1920 было отменено применение высшей меры наказания в виде расстрела «по отношению к врагам советской власти», в связи с «разгромом вооруженных сил контрреволюции» и сложением полномочий адмиралом А.В. Колчаком в качестве «верховного правителя белой России». Наконец, в главе седьмой «Об условном осуждении» (ст. 26) вводился новый институт отложенного приведения в исполнение вынесенного обвинительного приговора, вплоть «до совершения осужденным тождественного или однородного с совершенным деяния».
По справедливой оценке Т.Ф. Ящук, «Руководящие начала» 1919 г. имели «не теоретический, а сугубо прикладной характер, поскольку представляли собой инструкцию, предназначенную к применению подведомственными судебными учреждениями» (Yashchuk, 2021:12). При этом перечень наказаний в «Руководящих началах» был примерным, что свидетельствовало об отсутствии принципа определенности при закреплении системы наказаний и открывало простор для судейской дискреции на местах (Melyukhanova, 2016:73--88).
Разработка проекта Уголовного кодекса РСФСР в 1920--1922 гг.
Важное идеологическое значение в контексте уголовно-правового развития получили решения 11-й Всероссийской конференции РКП(б) 19--22 декабря 1921 г., которые придали статус «партийной директивы» развертыванию широкой кодификационной работы (в частности, резолюция «Об очередных задачах партии в связи с восстановлением хозяйства»). «Строгая ответственность органов и агентов власти и граждан за нарушение созданных Советской властью законов и защищаемого ею порядка должны идти рядом с усилением гарантии личности и имущества граждан. Новые формы отношений, созданные в процессе революции и на почве проводимой властью экономполитики, должны получить свое выражение в законе и защиту в судебном порядке» (Resolution, 1922:14).
В эти годы правового строительства, контекстно обусловленного политикой военного коммунизма и восстановления послевоенной экономики, теоретическая модель кодификации периодически подвергалась пересмотру и корректировке как способ единообразного проведения в жизнь партийных директив по принципу «минимум формы, максимум классового существа» (Rybakov, 2017:59). «Руководящие начала» 1919 г., закреплявшие базовые положения, служили прикладным нормативным ориентиром для судебно-трибунальской практики и других нормативных актов (Kozachenko, 2019:3--34). Вектор развития уголовного законодательства, к которому приравнивалось советское уголовное право (легалистский понимание), определялся соображениями тактической политики выживания молодого государства и интересами государственной безопасности советской Республики, нежели стратегической уголовной политикой (Leonov, 2004).
Поменявшийся в условиях НЭПа послевоенный правопорядок, нацеленный на обеспечение экономической эффективности новой политико-правовой системы, потребовал разворота в сторону частичной рецепции традиционных юридических категорий и правовых институтов в процессе рекодификации уголовного законодательства под влиянием социологической школы права. В то же время для юридизации советского политического строя в теоретическую основу правопорядка были введены «общие политические требования к нормативному содержанию всех кодексов», которые были призваны своими правовыми характеристиками и принудительными средствами обеспечивать устойчивость советской государственности и режим «революционной законности» (Nikulin, 2021:25).
Такой подход отстаивал первый советский прокурор и нарком юстиции Д.И. Курский, который призывал рассматривать «революционную законность» как проект «новой системы права», складывающейся из ряда новых законов и реформирования старых актов, под постоянным партийным прокурорско-судебным контролем: это прежде всего «пролетарский суд, укрепленный государственным обвинением» и другие органы, «призванные блюсти начала революционной законности, в основу которой кладется строгая ответственность органов и агентов Советской власти и отдельных граждан за нарушение изданных советской властью законов» (Kursky, 1922:3).
В свете поставленных советской властью новых задач объявлялось проведение непрерывной кодификации права с целью «материализация доктринальных положений концепции «революционной законности», которые были бы закреплены в принятых кодексах» (Nikulin, 2021:24). Поэтому первые советские кодексы должны были оформить и закрепить многоуровневую систему и отраслевую структуру нового права, обеспечивая тем самым единство «карательно-терапевтического режима» социалистической законности на всей территории советского государства. Они были также призваны упорядочить инновационные правоположения советской власти, продиктованные нередко политической целесообразностью и конъектурными потребностями, сделав их более оформленными и унифицированными по сравнению с первыми революционными актами советской власти (Danilchenko, 2017:182--184).
В свете сказанного дальнейшая кодификация уголовного законодательства, установление более четких оснований ответственности и конкретизации ее мер были объективно обусловлены в условиях провозглашения единства уголовно-карательной политики без характерного для нее ранее революционного аффекта и слепой классовой нетерпимости, а также в связи с усилением централизации государства и необходимости единообразной судебной практики (Solomon, 1980: 196--200).
Подготовка проекта Уголовного кодекса всегда велась в стенах Наркомата юстиции РСФСР. Однако в годы войны его профильный отдел кодификации с профессиональными юристами-пеналистами был расформирован по понятным причинам. Поэтому первые кодификационные проекты, разработанные в спешке, руками непрофессиональных партийцев, получались «сырыми», без учета правил легистики и законодательной стилистики, вследствие «недостаточности в то время “красных сперанских” -- коммунистов-юристов, имевших сколько-нибудь серьезный опыт правотворческой работы» (Ushakov, 1967:126--131). От малограмотных работников правоохранительных и судебных органов из числа пролетариев и крестьян особых юридических навыков не ждали, половина из них вообще имели только начальное образование, поэтом от них требовалось лишь проявление «революционного правосознания и социалистической совести», принятие решений не на основе кодексов, которых власть не успела должны образом подготовить, а исходя из «революционной морали» и политической целесообразности (Cheltsov-Bebutov, 1924:54).
В послевоенный период с переходом к НЭПу потребовалось законодательное оформление правопорядка на основе уже обновленных принципов уголовной политики, общезначимости права, обязательности советских законов и обеспеченности государством прав и интересов трудящихся, что закрепляла новая тенденция постепенного перерастания «революционной законности» в законность социалистическую.
В этих условиях ускорилась работа по отраслевой систематизации уголовного законодательства, под прямым контролем Совнаркома РСФСР и Президиума ВЦИК. Летом 1920 г. коллегией Наркомюста была в целом утверждена общая схема проекта УК РСФСР с его пандектной (дуалистической) структурой. Эту «Схему преступных деяний по проекту нового Уголовного кодекса» представил правовед М.Ю. Козловский, и она состояла из семи разделов: «I. Преступления против Советской Республики. II. Преступления против организации производства и распределения. III. Нарушение постановлений, обеспечивающих правильное функционирование органов власти. IV. Должностные преступления. V. Преступления против жизни, здоровья и достоинства личности. VI. Против порядка пользования имуществом. VII. Незаконное лишение свободы» Государственный архив РФ. Фонд А353 «Министерство юстиции РСФСР». Оп. 4. Д. 2. Л. 105.. В дальнейшем сам нарком Д.И. Курский занимался разработкой проекта Общей части УК 1922 г.
Как отмечал А.А. Герцензон, разработчики имели задачу подготовить своего рода модельный уголовно-правовой акт, который стал бы основой для разработки уголовных кодексов других союзных республик и «первым шагом на пути к общему для всех республик кодифицированному уголовному закону» (Gertsenzon, 1948:245--246). Подготовленный проект Наркомюста был передан на рассмотрение III Всероссийского съезда деятелей советской юстиции, принявших итоговое решение продолжить обсуждение текста кодекса в губернских отделах юстиции.
Параллельно был представлен общественности доктринальный научно-теоретический проект УК, подготовленный в конце 1921 г. учеными секции судебного права и криминалистики Института советского права. Кроме того, эксперты-криминологи Института также обсуждали наркомовский проект, потому что на секции в начале 1922 г. обсуждался доклад М.М. Исаева «Характеристика проекта УК, выработанного особой комиссией при Общеконсультационном отделе НКЮ» Институт советского права // Еженедельник советской юстиции. 1922. № 18. С. 12..
Постатейное обсуждение наркомовского проекта УК продолжалось в течение всего 1921 года, и лишь в январе 1922 г. он был вынесен на рассмотрение IV Всероссийского съезда работников советской юстиции. Развернулась бурная дискуссия среди 5500 делегатов из 11 советских республик, которая показала, что кодекс нуждается в серьезной доработке. По итогам рабочая комиссия при Малом Совнаркоме из пяти человек обобщила и систематизировала все полученные замечания к текущей редакции и представила новый проект УК в марте 1922 г.
Как метафорично отозвался нарком юстиции Д.И. Курский о подготовленном проекте УК, отражавшем «кристаллизованное правосознание работников», ведущих «дело правосудия в Советской республике»: проделали «ту, поистине египетскую работу, которую, как, например, в области уголовного права, самостоятельно (без прецедентов и активного участия спецов) пришлось проделать за последние 2--3 месяца, когда приходилось заваленным канцелярской работой членам комиссии работать над законодательством буквально ночами» (Shvekov, 1970:15). В своей переписке с наркомом В.И. Ленин настаивал на применении расстрела как санкции за все контрреволюционные преступления и преступления против порядка управления, а также предложил авторскую формулировку статьи УК, в которой определил «контрреволюционное преступление» как пропаганду, агитацию, участие в организации или содействие ей путем интервенции или блокады, или шпионажа, или финансирования прессы, либо другими средствами (Lenin, 1970b:189--190).
После внесения более сотни поправок и дополнений состоялось постатейное обсуждение проекта УК на третьей сессии ВЦИК IX созыва (12--20 мая 1922 г.), в ходе которого возобновилась острая теоретическая дискуссия и наметился раскол между его горячими сторонниками и теми, кто выступал в принципе против кодификации и за предоставление права судьям руководствоваться своим «революционным правосознанием» (Isaev, 1925а:95--96); более того, в самом проекте предлагалось перейти к системе «неопределенных приговоров», отказаться от закрепленной лестницы санкций, ввести т.н. «родовые» или ориентировочные составы преступлений, по сути легитимировав практику применения права по аналогии (Gertsenzon et al., 1948:259--260). Также было высказано мнение о необходимости исключения смертной казни из общего перечня мер наказания. В Президиуме ВЦИК для более согласованного редактирования кодекса было предложено разделить все включенные в него составы преступления на две большие группы: 1) преступления, направленные против общественных и экономических отношений, установленных Советской властью, и 2) преступления против пережитков дореволюционного строя, сохранение которых было необходимо в переходный период (Isaev, 1922:17--28; Isaev, 1924:25--36). Из проекта были исключены как не подлежащие криминализации административные проступки: превышение предельных норм скорости езды; появление в публичном месте в состоянии опьянения; курение табака в неразрешенных местах; самовольное пользование чужим имуществом без намерения присвоить.