Модель советской уголовно-правовой кодификации: методологические и юридико-технические особенности
Е.Н. Трикоз
Аннотация. Исследован процесс теоретической подготовки и практического опыта создания первого советского уголовного кодекса УК РСФСР 1922 г., столетие которого российское историко-правовое и криминологическое сообщество отмечает в этом году. Выявляется его особая значимость, юридическая доступность и частичная преемственность отдельных положений и конструкций. Автор анализирует также предшествующие проекты уголовно-правовой кодификации, научную доктрину (легистская и социологическая школы) и практику после Русской революции для последовательной систематизации путем принятия проектов по схеме: уложение/свод -- руководящие начала -- республиканский кодекс -- союзные основы. Проведен обзор ключевых положений Общей и Особенной части республиканского УК 1922 г., выявлены их острая политическая направленность, классовый характер «нисходящей лестницы» наказаний, развитие понятия преступления от формального к материальному, концепция «потенциальной опасности» личности и применения аналогии закона, наряду с парадоксальной гуманизацией положений кодекса за счет закрепления в нем системы мер социальной защиты и мер, не связанных с лишением свободы, введения новых исключающих обстоятельств, ювенальной системы наказаний для несовершеннолетних, и др. В исследовании применены сравнительно-исторический, системно-структурный и функциональный методы, а также приемы технико-юридического анализа, догматического толкования и описания правовых событий и юридических процессов в конкретно-исторической обстановке советской России периода 1920-х гг.
Ключевые слова: революционное правосознание, социалистическая законность, советский легизм, целесообразность, кодификация, уголовное право, юридическая техника, проект закона, преступление, вина, репрессия, наказание, меры социальной защиты, опасная личность
Model of the Soviet criminal law codification: methodological, legal and technical features
Elena N. Trikoz
Abstract. Researched process of theoretical preparation and practical experience in developing the first Soviet criminal code. It reveals the special significance, legal accessibility and partial continuity of certain provisions and constructions of the RSFSR Criminal Code of 1922, whose centenary is being celebrated this year by the Russian historical-legal and criminological community. The authors emphasize the advantages of legal codification projects, scientific doctrine (legalistic and sociological schools) and post-Russian Revolution law-enforcement practice for consistent codification by means of elaboration and adoption of drafts under the scheme: Code of Statutes / Code -- Guiding principles -- Republican code -- basic Union code. The article analyzes the key provisions of the General and Special parts of the Republican Penal Code of 1922. It notes their keen political focus, class character of the penal system and their descending ladder, elaboration of crime from formal to substantive, the concept of potential danger and the analogy of law, paradoxical humanization by consolidating the system of social protection and non-custodial measures, new excluding circumstances, and juvenile system of penalties for minors. The research employs the system-structural, comparative-historical and functional methods, as well as special methods of technical and legal analysis, dogmatic interpretation and description of legal events and processes in specific historical circumstances of Soviet Russia in 1920s.
Key words: revolutionary sense of justice, socialistic lawfulness, Soviet legalism, expediency, codification, criminal law, legal technique, draft law, crime, guilt, repression, types of punishment, penalty, measures of social protection, dangerous personality
Оформление доктрины кодификации советского уголовного законодательства
В первые годы существования советского государства оформление новой системы революционного законодательства представлялось в виде создания «Свода законов Российской революции», который должен был по своему предназначению заменить «Свод законов Российской империи». Как отмечал П.И. Стучка, «старые законы, в том числе 16 томов Свода законов Российской империи, были брошены в костер революции» Стучка П.И. Годовщина первого декрета // Газета «Правда». 1918. 07 декабря.. Предполагалось, что создание нового Свода как универсального собрания действующего на определенную дату законодательства станет завершающим этапом многолетней полномасштабной систематизации права в стране. При этом пятая часть Свода должна была состоять из уголовных законов. Из дошедших до нас черновых набросков схемы «революционного Свода» в числе наиболее завершенных оказались именно разделы, посвященные уголовному праву и судоустройству. При их составлении работники Наркомата юстиции РСФСР брали за основу «Судебные уставы» 1864 г. и Уголовное уложение 1903 г. (Yashchuk, 2021:40).
Однако работа по составлению полного Свода законов советской республики не удовлетворила партийное руководство. Вместо выработки проектов новых советских законов и их кодификаций все усилия сводились на первых порах в основном к «ремонту» старых. Поэтому была предложена новая схема проведения масштабной систематизации советского права, в том числе уголовного законодательства: составление систематического собрания действующего законодательства; принятие отраслевых кодексов и проведение генеральной кодификации; регулярное обновление «Юридической картотеки», с целью поддержания советского законодательства в актуальном режиме.
В декабре 1917 г. Наркомат юстиции РСФСР, возглавляемый левым эсером И.З. Штейнбергом, получившим юридическое образование в Гейдельбергском университете Германии, объявил о разработке проекта Советского уголовного уложения. Его предполагалось создавать как документ, отражающий политику преемственности, и своего рода переходный нормативный акт между уголовным законодательством Российской империи и РСФСР (Shchelkogonova, 2016: 127--135). В марте 1918 г. был готов проект Советского уложения, в котором удалось кодифицировать все «не отмененные революцией» статьи Уголовного уложения 1903 г. Новое уголовное уложение // Известия ВЦИК. 1918. № 73. С. 5. Совпадало около 200 статей из 380 статей Советского уложения 1918 г., а также вошли положения из декретов конца 1917 -- начала 1918 г. Параллельно была разработана и разослана на места отдельная «Инструкция местным и окружным народным судьям о применении уголовных законов» (Tokareva, 2019:154--160).
Однако в связи с началом Гражданской войны (май 1918 -- октябрь 1922 гг.) и сменой летом 1918 г. руководства в Наркомате юстиции РСФСР на большевистских лидеров сначала во главе с П.И. Стучкой, а затем с Д.И. Курским стал очевиден радикальный отказ от всего «царского уголовного права», хотя вплоть до 30 ноября 1918 г. сфера уголовного права регулировалась Уложением о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г. На территории Латвии, Литвы и Эстонии продолжало действовать полностью Уголовное уложение 1903 г. (Kuznetsova & Tyazhkova, 2002:21).
Поэтому новая рабочая группа должна была приступить к разработке проекта советского кодекса в духе «социалистического правосознания» и «революционной законности». Напомним, что Декрет от 30 ноября 1918 г. «О народном суде РСФСР (положение)» прямо обязывал руководствоваться «социалистическим правосознанием» в случае отсутствия или неполноты советских законов Собрание узаконений РСФСР. 1918. No 85. Ст. 889.. В тот период в «Известиях ВЦИК» стали критически разбирать случаи реализации «революционного правосознания» на местах в условиях Гражданской войны, «милитаризированного правосудия» и «разрушительной революционной самодеятельности» в судебных органах, в связи с чем развернулась дискуссия о сущности «революционной законности» и ее отражении в кодификационных актах советской власти (Abdurakhmanova, 2008:20--25).
В.И. Ульянов (Ленин) сформулировал «определение основных принципов и стадий законодательного процесса, требований, предъявляемых структуре, форме и языку нормативных актов» (Kerimov, 1995). По мнению И.И. Ерканова, «юридические познания... позволили В.И. Ленину... заложить основы советского законодательства» (Erkanov, 1969:172). Уже весной 1918 г. в ходе совещания с ответственными работниками Наркомюста, которых Ленин лично пригласил к себе для назревшей беседы, он обсуждал вопросы о том, «1) что именно сделано для издания Собрания Узаконений и Распоряжений; и 2) -- для кодификации...» (Lenin, 1970:59). В работе «Государство и революция» он также обратил внимание, что без «своей» новой системы права пролетарское государство не сможет надлежаще выполнять свое социальное назначение. Ставка была сделана на повышенную юридическую силу позитивистских кодексов, которые смогут на длительное время определить уголовно-правовую политику молодого государства и обеспечить посредством своих юридико-технических средств устойчивость политической системы советского строя (Kozlovsky, 1918:21--28).
В целом, выбор большевиками кодификации как приоритетной формы систематизации объясняется ее ассоциацией с революционным преобразованием права, инновациями в праве и правотворческой составляющей, которая является главной в такой форме систематизации (Hazard, 1948:32--44). Поэтому первостепенной задачей становилась частичная, отраслевая и затем всеобщая кодификация, после которой более целесообразно переходить к предметной инкорпорации (Yashchuk, 2021:15).
Отраслевые кодексы должны были соответствовать политической доктрине кодификации, которая начала оформляться под пристальным вниманием и с непосредственным участием В.И. Ульянова. Он пытался не допустить «деполитизации уголовного права» в его кодифицированной форме и размывания концептуальной целостности политической доктрины большевиков, положенной в основу первых советских кодексов. Создавался уникальный феномен советского «двухэтажного права», когда наряду с официальной юридической системой складывалось «высшее право» партии большевиков (Alekseev, 1999:499, 509).
В период ожесточенной классовой борьбы и начала Гражданской войны кодифицированное оформление новой отрасли советского уголовного права было ускорено развитием «революционного правосознания» и марксистско-ленинского понимания права (Stuchka, 1923:38--39). В эти годы советская уголовноправовая теория основывалась на нормативистском (легистском) правопонимании, идеи которого были закреплены в трудах М.А. Рейснера, П.И. Стучки, М.С. Строговича и др., с акцентом на «революционное правосознание» как переходный тип от буржуазного к советскому юридическому мировоззрению (Reisner, 1925).
Нормативной базой первой волны отраслевой кодификации стали Конституция РСФСР от 10 июля 1918 г. и постановление VI Всероссийского съезда Советов, признавшего факт сформирования основ законов Российской Федерации (Kursky, 1919:23--39). На протяжении первых двух лет вплоть до принятия Руководящих начал 1919 г. сохранялось действие принципов «классической школы» уголовного права. Но тем не менее в качестве доктринального проекта и уголовно-правового памятника, кодифицировавшего прежние достижения отечественной уголовно-правовой мысли, оставалось «Советское уголовное уложение» 1918 г. (Gracheva, Malikov & Chuchaev, 2015). По мнению английского историка Э. Kappa, после революции в советской России происходит конфликт между принципами преемственности и изменений: «чем больше времени проходит после революции, тем сильнее действует принцип преемственности» (Carr, 1964:3--5). Как раз именно кодификация традиционно направлена на обеспечение преемственности права, его стабильности, упорядоченности и системности (Rakhmanina, 2005:13). Поэтому на ранних этапах советское уголовное законодательство характеризовалось сочетанием преемственности и революционности, переводом на классовые рельсы интерпретации уголовно-правовых заимствований отдельных категорий, теорий и доктрин дореволюционной России (Borisova, 2011:100--115).
Частичная уголовно-правовая кодификация в «Руководящих началах» 1919 г.
Второй и на этот раз более успешной попыткой считается частичная кодификация в виде «Руководящих начал по уголовному праву», утвержденных постановлением Наркомюста РСФСР 12 декабря 1919 г. Собрание узаконений РСФСР. 1919. № 66. Ст. 590. Они были разработаны при участии таких крупных правоведов и криминалистов, как П.И. Стучка, М.Ю. Козловский, Д.И. Курский, П.А. Красиков, Л.А. Соврасов, Н.А. Черлюнчакевич и др. (Shishov, 1980:87--88). Как показывает сравнительный анализ работ М.Ю. Козловского (Kozlovsky, 1918:21--28) и собственно текста «Руководящих начал», многие положения совпадают (например, в преамбуле и определении целей наказания) (Okuneva, 2016:121). В доктринальном плане этот документ был основан на большевистской интерпретации легалистского правопонимания, социологической школе уголовного права и отчасти психологической теории права (Skorobogatov & Rybushkin, 2018:169--170).
Это был первый опыт введения в действие кодифицированной Общей части советского уголовного права. При этом «Руководящие начала» были призваны действовать в качестве не рекомендательного, а именно обязательного акта на территории всей Республики как для граждан, так и для иностранцев, применялись в качестве нормативных основ уголовного законодательства, определяя для советских судей вектор правоприменительной деятельности и закладывая принципы и идеологические рамки судейского толкования (на уровне народных судов, революционных и военных трибуналов).
В этот период проект Особенной части не был еще готов, и его разработка продолжалась в актах текущего законодательства об отдельных составах преступлений (Solomon, 1981:9--43), когда уже на местах начинали применять «Руководящие начала». Параллельно отдельные составы новых преступлений, выявленные в ходе судебно-следственной практики, постепенно подвергались криминализации в декретах советской власти В частности, Декреты СНК о борьбе со взяточничеством от 08.05.1918 и 16.08.1921, Постановление НКЮ, НКТ и ВЧК о трудовом дезертирстве от 29.01.1921, Декрет ВЦИК и СНК о борьбе с хищениями из государственных складов и должностными преступлениями от 01.06.1921, Постановление СНК о ложных доносах от 24.11.1921, о борьбе с контрабандой от 08.12.1921..
В структурно-системном плане «Руководящие начала» представляли собой миникодекс из 27 статей (пунктов), который распадается на преамбулу (идеологизированное введение с постановкой задач советской уголовной политики и функций «пролетарского уголовного права») и восемь тематических глав с институтами Общей части. В первой и второй главах «Об уголовном праве» и «Об уголовном правосудии» подчеркивалась репрессивная функция советского уголовного права, осуществляемая народными судами и революционными трибуналами в РСФСР и за ее пределами по принципу экстерриториальности, независимо от того, на какой территории было совершено преступление (ст. 27). В главе третьей «О преступлении и наказании» (ст. 5--16) содержались формальное определение преступления в классовом обществе, как нарушающего порядок общественных отношений деяния, посягающего на основы общественной безопасности; понятие же наказания представлялось как оборонительная мера принудительного воздействия с целью социальной изоляции преступника, приспособления его к советскому порядку или же физического уничтожения, но без признаков истязания или мучений. «Руководящие начала» впервые вводят в советское уголовное право нормы-дефиниции о наказании, оперируя при этом этико-гуманистическими формулировками (Uporov, 2016:71).