Обратимся к той части «Петербургских зим», которая больше всего раздражала современников: к изображению деятелей эпохи, чьи портреты оказываются искажены. Несмотря на наличие некоторых фактически достоверных подробностей, взятых Г. Ивановым из жизни (таких как их имена или литературные связи), описываемые им герои имеют очень и очень ограниченное отношение к реальности, поскольку, как мы установили в мотивном анализе, набор характеристик, при помощи которых они описывается, очерчен довольно строго, и выбор большей части этих характеристик мотивирован тем, что именно такие персонажи нужны для создания Петербургского текста; подтверждение этому - длинный ряд пьяниц, самоубийц и сумасшедших, появляющихся в тексте. Один из, пожалуй, самых ярких примеров этому можно найти в пятой главке, где Борис Пронин, заботясь о том, как бы устроить свои нескончаемые проекты и как бы спасти от затопления «Привал комедиантов» - один из таких проектов - фактически воспроизводит Петербургский миф о создании города: попытка творца-демиурга (в этом случае в сниженном виде) установить порядок там, где царит хаос, оборачивается неминуемой катастрофой: «Привал» был затоплен (!) водой из Мойки.
Описание окружающего мира в «Петербургских зимах» специфично. С одной стороны, оно ограничивается, как правило, краткими описаниями, в которых фигурируют максимально абстрактные категории, причем наибольшей частотностью обладает очень небольшое количество мотивов: «снег», «туман», «грязь», «ветки», «деревья», «звезды», «холод», «сырость». С другой стороны, описанию Петербурга в «Петербургских зимах» посвящен отдельный пассаж, который можно назвать металитературным; он начинается с фразы «Классическое описание Петербурга почти всегда начинается с тумана» Иванов Г.В. Мемуары. Литературная критика // Иванов Г.В. Собрание сочинений: в 3 т. Т.3. М.: Согласие, 1993. С. 31. и занимает первую часть IV главы. В нем происходит взаимопроникновение пространства Петербурга, поданного в тех мотивах, которые традиционно предполагает Петербургский текст («Туман бывает в разных городах, но петербургский туман - особенный»; «в этом желтом сумраке», «грязные ступени»), самого Петербургского текста (при помощи цитат: прямых - в виде отрывков стихотворений - и непрямых - в виде упоминания героев литературных произведений) и Петербургского текста как объекта авторского размышления (тех самых «классических описаний Петербурга»). Особенно примечательным здесь кажется то смешение реального и «классического» Петербурга, которое происходит при перечислении «персонажей» Петербургского текста: «с Акакия Акакиевича снимают шинель, Раскольников идет убивать старуху, Иннокентий Анненский, в бобрах и накрахмаленном пластроне, падает с тупой болью в сердце прямо на грязные ступени Царскосельского вокзала». Анненский здесь - несмотря на то, что Г. Иванов был его современником - становится в один ряд с персонажами, как бы вливаясь в «Петербургский текст» и навсегда (отметим использование настоящего времени для «вечно» происходящих событий) становясь его частью. Возвращаясь к сказанному выше, именно это и происходит со всеми героями «Петербургских зим»: из деятелей литературного Петербурга они превращаются в его персонажей.
На протяжении всего текста используются общая система персонажей и общее пространство, только выбор которых определяется рамками литературного Петербурга 1900-1920 годов, тогда как их описание и разработка подчиняются законам Петербургского текста и построены на использовании его мотивов и цитат из него. Иными словами, единообразная мотивная организация пространства Петербурга в «Петербургских зимах» оказывается обусловлена использованием Петербургского текста русской литературы.
Помимо единого Петербургского пространства, целостность текста «Петербургских зим» зависит от его сюжетной организации. Для этого текста кажется особенно верным замечание А.В. Леденева: «Именно жанровые формы портрета и близкого ему по формальным особенностям мемуарного эссе - с их временной и событийной локализацией (предмет этих произведений ограничен: один человек, одно событие, одна проблема), а также с преобладанием не хронологических и причинно-следственных, а ассоциативных связей - оказались наиболее продуктивными в общем потоке мемуаров русского зарубежья» Леденёв А.В. Литература первой волны эмиграции: основные тенденции литературного процесса// Русское зарубежье: история и современность: сборник статей/ ред кол.: Мухачёв Ю.В. (гл. ред.) и др. М., 2013. С. 126.. Действительно, текст «Петербургских зим» построен во многом как текст лирический: он существует как единое целое за счет многочисленных рефренов, которые могут повторяться как внутри одной главы, так и между главами. Повтор мотивов Петербургского текста влияет на выбор и сюжета каждой главы «Петербургских зим»: он подчиняется логике ключевых для Петербургского текста мотивов подступающей гибели, зла; превращения/ изменения/ оборотничества; смерти; поиска спасения. Формула этого сюжета такова: герой сталкивается со злом, петербургской дьявольщиной, которое угрожает ему или соблазняет его, после чего происходит смерть персонажа или его изменение (причем превращение персонажа часто для рассказчика выглядит как его духовная смерть). Спасение в рамках этой формулы часто двусмысленно и тоже на деле оборачивается гибелью. Проследим разные вариации этого сюжета по главам; за центрального персонажа каждой главы будет принят тот из них, чье имя чаще всего упоминается в ней:
Гумилев - беседуя с сапожником о Пушкине, обнаруживает в нем чертопоклонника - тот умирает. (Гумилев считает свое оружие - веру - более сильным, чем любое другое; враг погибает; однако читатель уже знает, что Гумилев погиб в реальности в 1922 году, что придает мрачное звучание даже победе - помимо логики читателя-современника, это подтверждается и логикой произведения: смерть Гумилева описана в одной из завершающих глав, что создает эффект сбывшегося проклятия);
Кульбин - однажды «прозревает» на улицах Петербурга - «теряет свою прежнюю душу» и оказывается «соблазнен» футуризмом, преображаясь из доктора в футуриста (чему сопутствуют мотивы истерики и сумасшествия);
И. Северянин - одержим желанием создать славу из ничего, один из тех, кто «соблазняет» футуризмом - не может удержать славу, его стихи теряют очарование, что синонимично гибели Северянина как поэта (рассказчик при этом переходит от футуристов в «Цех» и «заводит связи более «подходящие»», спасаясь от соблазна футуризма);
Н.К. Цыбульский - к началу сюжета уже находится среди «подонков», хотя он очень талантлив - через некоторое время преображается и при встрече приводит рассказчика на концерт «внеслуховой музыки» (несмотря на то, что внешнее превращение Цыбульского увидено, казалось бы, в положительном ключе - он выглядит более опрятно, причесан, выбрит - внутреннее изменение, изменение в его музыке, в рассказчике порождает страх; пребывание среди «подонков», с другой стороны, не враждебно искусству, являющемуся высшей ценностью «Петербургских зим»: «Талантливых и тонких людей - встречаешь больше всего среди ее [богемы] подонков». Мотив «гибели» в этом тексте определяется прежде всего гибелью не материальной, но духовной);
Б. Пронин - существует как «механизм», чье главное назначение заключается в выполнении бесконечных «проектов» - последний из его проектов, инициированный его женой, Верой Александровной, и уже законченный «Привал», быстро разрушается водой из Мойки (при этом определение этого механизма - «работающая впустую машина», «которая, однако, какие-то крупинки <…> молола», что указывает на постоянство неудач, сопутствующих Пронину: в Петербургском пространстве, таким образом, обречена, в сущности, любая попытка продуктивной деятельности);
Ахматова - стремится к художественной самостоятельности, чтобы стать поэтессой, а не только «женой поэта», которая «тоже пишет» - становится ею, но теряет мужа и сына; на улице ее принимают за нищенку (достижение цели здесь оборачивается несчастьем - в данном случае связь между событиями скорее не причинно-следственная, а «роковая»: в Петербурге каждый обречен на ту или иную «гибель»; в этой главке в иной огласовке продолжается один из мотивов предыдущей главы: женщина, стремящаяся к «власти» (в случае Веры Александровны) или ее варианту - «славе», приносит несчастье близким);
Городецкий - талантливый и всеми любимый человек, ребячливый и любящий детей - из-за своей «невменяемости», детскости и неумения отвечать за себя становится членом партии большевиков (вступление в партию большевиков - следующий после присоединения к футуристам вариант мотива «соблазнения»; однако при этом случаи с большевиками рассказчиком воспринимаются как предательство - другой вид духовной гибели);
Любяр - мечтает о самоубийстве и совершает несколько неудачных попыток - наконец ему удается это сделать, и его похороны, нелепые и безобразные, заставляют рассказчика подумать, что «такими поминками был бы доволен этот несчастный человек» (мрачная ирония, очевидная в этой небольшой главе, формально выворачивает наизнанку основной сюжет - герою все же удаётся то, к чему он стремится - но этим оказывается его собственная гибель, к которой неумолимо подталкивает петербургская дьявольщина);
Б. Садовский - слабый поэт, но прекрасный критик, который после падения символизма стремится, оставаясь в одиночестве, стать самостоятельной литературной силой - его «съели без остатка» (сюжет здесь подобен сюжету главы об Ахматовой, за исключением финала: здесь происходит неудача, потенциал героя остается нераскрытым, что провоцирует появление мотива о том, что персонаж не является тем, кем кажется, т.е. мотива превращения - но несбывшегося);
Мандельштам - «птица Божия» с искрой настоящего поэтического дара и пишет прекрасные стихи - оказался «около большевиков», из-за бедности и беспомощности использовал эту возможность для получения «благ» - совершает подвиг, останавливая чекиста Блюмкина от пьяных ошибок при беспорядочном заполнении ордеров на расстрел, сбегает, ему удается уйти от гнева чекиста (мотивы «предательства» и «превращения», вызванные сотрудничеством героя с большевиками, перечеркиваются совершенным подвигом; это первый в тексте «Петербургских зим» случай реального «спасения» персонажа);
Кузмин - талантливый поэт, целиком при этом зависящий в своей поэзии от «воздуха», которым он дышит, хочет освободиться от влияния «башни» - ему это удается, но из-за смены «воздуха» его способность к «прекрасной ясности» стихов превращается в «опасную легкость» и его стихи постепенно теряют очарование (описанная здесь гибель Кузмина как поэта продолжает мотив творческой гибели, появлявшийся ранее в главах 3 и 4);
Нарбут - поглощен мечтами о красоте (несмотря на свою «скотскую» натуру), хочет укорениться в литературной среде Петербурга и ищет литературной славы - совершает одну ошибку за другой, после революции начинает писать стихи по «социальному заказу» партии (здесь проявляется и мотив «оборотничества» (присоединение к стороне большевиков), и мотив «неудачи» (истинно увлеченный красотой искусства, герой, по всей видимости, сбивается с пути и после своего «превращения» больше может подойти к ней));
Комаровский - борется с «болезнью» (сумасшествием), при которой ему вредно даже малейшее волнение, но при этом мечтает поехать в Италию - узнает о начале войны и погибает от нервного шока (следует отметить, что «несчастье» из-за Петербургского проклятия здесь не в самой гибели персонаже - оно было предрешено, было частью его судьбы - но в том, что его «единственное страстное желание» - казавшееся «неосуществимым, как путешествие на Марс», но все же возможное и планируемое - оказывается разрушено как косвенный результат войны, воплощающей в «Петербургских зимах» одно из проявлений разрушения мира, эсхатологического начала Петербургского текста);
Л. Рейснер - девушка из интеллигентной семьи, вышла замуж за любовь своей юности - ее муж становится красным офицером; она чувствует, что ее сердце «мертвое», теряет интерес к жизни, и, когда она умирает, о ее смерти пишут некролог, «глупый и напыщенный, как все советские некрологи» (это третья «женская» глава «Петербургских зим»; как и в предыдущих таких главах, здесь есть сочетание женского персонажа и стремления к власти, однако в этой главе к власти стремится не она сама, а ее отец, пользующийся связями с чекистами; она же, хотя косвенно и обладает властью (о себе она говорит «я комарси», хотя командующий морскими силами - это ее муж), не только не стремится к власти, но и становится несчастной из-за того, как сложилась ее жизнь; сочетание женского персонажа с мотивом власти, таким образом, и в этом случае приводит к несчастью);
Сологуб - внешне холодный, «каменный» человек, который испытывает «страх перед жизнью» и за холодностью скрывает нежное и чувствительное сердце - теряет жену, и, не в силах признать ее гибель, сначала отказывается верить в то, что она мертва, а затем, когда отрицать становится невозможно, избирает новый способ самообмана и математически доказывает существование бессмертия; умирает в одиночестве и бедности, не став великим поэтом, поскольку не может преодолеть «страх перед жизнью», или, иными словами, признать истину жизни, но являясь поэтом в истинном смысле слова (гибель персонажа здесь происходит, как и во всех главах «Петербургских зим», но в этой главе мотив несчастья смягчается сиянием истинной поэзии, исходящим от фигуры Сологуба);
Л. Каннегиссер - молодой, свободный, богатый человек, поэт, находящийся в «оранжерейном» воздухе петербургской богемы (в частности, под влиянием Кузмина) - с появлением после революции «свежего воздуха» бросается в него, и убивает Урицкого, в результате чего умирает в застенках (смерть Каннегиссера созвучна смерти Гумилева, которая будет описана в следующей главе; различие состоит в том, что для Гумилева контрреволюционная деятельность была решением, определенным всем его подходом к жизни, Каннегиссер же, по Иванову, руководствовался скорее «романтическими» представлениями о жизни и стал жертвой обстоятельств (в частности, судьбу Каннегиссера Гумилев сравнивает с судьбой Лермонтова));
Гумилев - следуя своему жизненному правилу идти всегда по пути наибольшего сопротивления, вступает в таганцевский заговор - арестован, расстрелян в камере; Блок - пишет революционную поэму «Двенадцать» - разочаровывается в революции, умирает «от отсутствия воздуха», раскаиваясь в создании поэмы (в этой главе представлен парный портрет двух крупнейших поэтов XX века; это не единственный случай для «Петербургских зим», но наиболее полно соответствующий форме парного литературного портрета (в других случаях одно описание обычно сильно преобладает над другим); оба поэта в этой главе - и «великие», и «настоящие» поэты, «противоположные во всем»: внешности, политических убеждениях, отношениях к литературному кругу, самой их поэтике, различны и их смерти; однако для Иванова главным оказывается не их различия, а их сходство: «Оба жили и дышали поэзией - вне поэзии для обоих не было жизни. Оба беззаветно, мучительно любили Россию. Оба ненавидели фальшь, ложь, притворство, недобросовестность <…>. Наконец. Оба были готовы во имя этой «метафизической чести» - высшей ответственности поэта перед Богом и собой - идти на все, вплоть до гибели, и на страшном личном примере эту готовность доказали» Иванов Г.В. Мемуары. Литературная критика // Иванов Г.В. Собрание сочинений: в 3 т. Т.3. М.: Согласие, 1993. С. 174.. Таким образом, на первый план здесь выступает - поверх мотива неизбежной гибели - мотив «спасения», воплощенный для персонажей в причастности к истинному искусству и к верности ему до конца);