ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ АВТОНОМНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ
ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ
«НАЦИОНАЛЬНЫЙ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ
«ВЫСШАЯ ШКОЛА ЭКОНОМИКИ»
Факультет гуманитарных наук
Выпускная квалификационная работа
Мифологизация мемуарной прозы (на материале «Петербургских зим» Г. Иванова)
А.Ю. Сергеева-Клятис
Москва 2020
Аннотация
«Петербургские зимы» Георгия Иванова спровоцировали у современников массу критических выпадов в свою сторону за фактическую «неточность» текста. Уже современные Г. Иванову критики в то же время отмечали сложную жанровую природу «Петербургских зим»: это текст, созданный с ориентацией на мемуарную прозу, и, однако же, при этом явно нарушающий законы мемуарного жанра и его основную установку - на возможно большую степень фактической достоверности. В «Петербургских зимах» очевидно присутствует фикциональная, беллетристическая сторона, что признавалось многими критиками; но причины жанровой сложности «Петербургских зим» все еще не были проанализированы. В этой дипломной работе мы попытаемся установить соотношение между жанровой сложностью «Петербургских зим» и тем фактом, что в этом произведении Г. Иванов предлагает читателю новую версию Петербургского мифа, следуя за традицией Петербургских текстов русской литературы, проследив, как мотивы, на основе которых создается образ Петербурга в «Петербургских зимах», влияют на композицию произведения. Результатом этой работы станет возможность установить, является ли Петербургский миф сюжетообразующим для текста «Петербургских зим».
Оглавление
Введение
1. Мотивная организация
2. Влияние Петербургского текста на структуру «Петербургских зим»
Список использованных источников и литературы
Приложения
Введение
Рецепция «Петербургских зим» Георгия Иванова в литературной критике 1920х-1950х гг
В 1922 году в числе представителей первой волны русской эмиграции покинул Россию Георгий Иванов. Современниками он воспринимался (и вполне закономерно) как верный последователь акмеизма. Поначалу переезд в другую страну не дал ему творческой независимости от Цеха поэтов; это подтверждалось и теми его работами, которые появились непосредственно перед отъездом в Европу: Г. Иванов собрал и издал со своим предисловием (которое советская цензура не тронула) «Посмертные стихи» Гумилева; почти одновременно вышли «Письма о русской поэзии» - сборник рецензий и статей Гумилева, собранных Г. Ивановым и выпущенных под его редакцией. После приезда в Берлин Г. Иванов продолжал заниматься делами «Цеха»: так, осенью 1923 года был выпущен четвертый, берлинский (и оказавшийся последним) альманах «Цеха поэтов»; в кафе «Ля Болле» проводились заседания. В это же время Г. Иванов начинает сотрудничать в набиравшей популярность среди русских читателей газете «Звено», ближайшими сотрудниками которой стали бывшие петербуржцы; с лета 1924 г. важнейшую роль в ней начинает играть Г. Адамович, и тогда же в газете появляется первый мемуарный очерк Г. Иванова из цикла «Китайские тени».
На тот момент Г. Иванову было тридцать лет - возраст, не слишком типичный для мемуариста. Кроме того, в первой половине 1920х годов в русской эмиграции преобладали другие жанры, и прежде всего, публицистика - как отмечает А.В. Леденёв, «высокая степень политической ангажированности писателей поначалу привела к безусловному господству публицистики в литературной жизни зарубежья 1921-1924 г. <…>. Открытое письмо европейской общественности, воззвание, программная статья, актуальный публицистический комментарий, живые свидетельства очевидцев революции и Гражданской войны (часто в форме дневниковых записей или фрагментов записных книжек) - вот наиболее распространенные жанровые формы публицистики» Леденёв А.В. Литература первой волны эмиграции: основные тенденции литературного процесса// Русское зарубежье: история и современность: сборник статей/ ред кол.: Мухачёв Ю.В. (гл. ред.) и др. М., 2013. С. 121.. Временная дистанция между событиями двух революций и писателями, которые стремились осмыслить эти события, была еще не такой большой; как следствие, из мемуарных жанров преобладали те, в которых события 1910х-1920х годов обсуждались как актуальные. К таким жанрам относились, во-первых, очерки, - к ним относятся, например, произведения М.П. Арцыбашева «Записки писателя» (начатые еще в 1911 г.), А.В. Амфитеатрова «Горестные заметы: Очерки красного Петрограда» (собранная в книгу серия публицистических статей, изданная в 1922 г.), А.И.Деникина «Очерки русской смуты» (1921-1926); во-вторых, к ним относился и жанр дневников (З.Н. Гиппиус «Петербургские дневники» (1925)). Постепенно набирал популярность жанр автобиографии (А.Н. Толстой «Детство Никиты» (1920), В.Б. Шкловский «Сентиментальное путешествие» (1923)).
С другой стороны, события двух революций и последовавшего за ними террора привели к гибели многих людей - и потребность осмыслить эту утрату стала для многих писателей толчком к созданию другого типа мемуарных текстов - таких как воспоминания (монографии, посвященные жизни одного человека) и некрологи. Так, смерть Блока и гибель Гумилева в 1921 году стала причиной появления многочисленных воспоминаний о них (ср. «Воспоминания о Блоке» А. Белого (1922-1923)). Позднее из этого потока выделился жанр литературных портретов: эссе о важных литературных деятелях ушедшей эпохи; отличительной чертой этого типа мемуарного повествования является возможность охватить сразу несколько характеров, рассказать сразу о нескольких выдающихся людях, давая им, с одной стороны, детальную характеристику, свойственную портрету, и, с другой стороны, позволяя автору очертить облик самой описываемой эпохи, характерные свойства которой и проявляются в ее наиболее выдающихся деятелях. Одним из зачинателей этого жанра стала З. Гиппиус, опубликовавшая в 1925 г. цикл мемуаров «Живые лица»; вслед за ней были созданы такие произведения как, например, «Некрополь» В.Ф. Ходасевича (1939), «Встречи» Ю.К. Терапиано (1953), «Портреты современников» (1955) и «На Парнасе «Серебряного века»» (1962) С.К. Маковского, «Дневник моих встреч» Ю.П. Анненкова (1965-1966) и многие другие. Легко можно заметить, что появлению таких мемуарных текстов способствует увеличение временной дистанции с описываемыми событиями: появление мемуаров стало особенно активным в периоды, последовавшие за первой волной эмиграции - но для нее самой такие тексты были скорее редкостью. Тем замечательнее, что в своих «Китайских тенях» Г. Иванов, отталкиваясь от воспоминаний о современниках, повествует о таких недавних для него событиях, повествуя в первую очередь о «быте литературного Петербурга последних десяти-двенадцати лет» (как он писал в предисловии к сборнику «Китайские тени»), рисуя, иными словами, как бы панораму жизни только что закончившейся эпохи.
Очерки, объединенные в «серии» под разными названиями («Китайские тени» - в «Звене», «Невский проспект» - в «Последних новостях», «Петербургские зимы» - в «Днях»; некоторые же выходили под индивидуальными названиями (например, очерки о Кузмине и Федоре Сологубе)) активно появлялись в периодике, что сопровождалось затишьем в поэтическом творчестве и, таким образом, как бы знаменовали собой переход Г.Иванова от поэтики «Садов» (1923) к поэтике «Роз» (1931) (в промежутке между которыми Г. Иванов работал исключительно над прозой) - или же превращение Г. Иванова «петербургского» в Г. Иванова «эмигрантского». Эта интенсивная работа над прозаическими произведениями вылилась в конце концов в «Петербургские зимы», созданные в результате тщательного отбора и компоновки печатавшихся ранее «литературных фельетонов». В том виде, в котором «Петербургские зимы» известны читателю сейчас, они были впервые напечатаны в издательстве «Родник» в 1928 году. Позднее, в 1952 году, книга была, после некоторых правок (в частности, (был убран эпиграф из Г. Адамовича - стихотворение «Без отдыха дни и недели…» и отрывок о Скалдине; добавлены две главы: парный портрет Блока и Гумилева и очерк о Есенине), переиздана с предисловием В.К. Завалишина в издательстве им. Чехова.
Критика проявила к книге значительный интерес; бурную полемику спровоцировала, в частности, явная фактическая недостоверность книги - и это при «мемуарной» форме книги, подразумевающей, казалось бы, установку на достоверность описываемых событий. Как правило, критические статьи и отзывы современников о «Петербургских зимах» посвящены именно этому аспекту книги Г. Иванова - за довольно редкими исключениями К таким исключениям относится, к примеру, статья А. Кашина (эмигранта второй волны) «Распад души» (1953), где он, продолжая традиции советской критики (вопреки антисоветской направленности журнала «Грани», где напечатана статья), критикует «Петербургские зимы» скорее с идеологической точки зрения. .
Мнения критики довольно сильно разнятся по резкости высказываемых ими суждений. Встречались и такие мнения о мемуарной прозе Г. Иванова, которые вели к оскорбленным чувствам, а иногда и полному разрыву отношений. Так случилось, например, с Игорем Северяниным: в прошлом он и Г. Иванов были близкими знакомыми; Иванов начал свой литературный путь, примкнув к кружку футуристов, в котором И. Северянин был не последней фигурой. На сборник Иванова «Сады», например, И. Северянин откликнулся довольно тепло и дружески Северянин И. Успехи Жоржа («Сады» Георгия Иванова) // Уснувшие весны: критика, мемуары, скитания. М.: Ломоносовъ, 2014. С. 80-85. (этот отзыв был напечатан в 1924 году): «О, милый Жорж, как я рад вашим успехам! Как доволен, что не обманулся в вас, что это вы, мой тоненький кадетик, пишете теперь такие утонченные стихи»; «Скажите, разве эти стихи не очаровательны, не прелестны? И много таких же прелестных вещиц в «Садах» Иванова, и мне доставляет истинное наслаждение бродить по их узорчатым аллеям, вдыхая тончайшие ароматы изысканных цветов, среди которых на озерах умирают последние лебеди романтизма…». Но уже через три года - после прочтения Северяниным той части «Китайских теней», которая посвящалась ему - его тон резко изменился. В своем отзыве «Шепелявая тень» Северянин И. Шепелявая тень // Уснувшие весны: критика, мемуары, скитания. М.: Ломоносовъ, 2014. С. 85-90. Северянин, возмущенный возводимой на него клеветой, публично уличает Иванова в прямой неприкрытой лжи (перечисляя каждый пункт, где Иванов «фантазирует», не говоря правду) и явно нападает на самого Иванова не столько «литературно», сколько именно лично, воспринимая написанное Ивановым как личную обиду, и чуть ли не предательство - ср., например, такой пассаж: «К сожалению «вечный Иванов» -- да и то второй! -- в своих «теневых мемуарах» (или таково уж свойство китайских теней?) неоднократно, но досадно «описывается», и я беру на себя роль корректора, долженствующего исправить его «опечатки». Не моя вина, если этим деянием своим я, по свойственной мне неуклюжести, «припечатаю» его на обе лопатки. Повинен в этом будет он сам, ибо на его несчастье, хотя включенный им в тени, да еще китайские, я все же еще, -- с его разрешения, -- не умер, значит в тень не превратился и, следовательно, обладаю достаточною силою для того, чтобы побороть некоторых стихотворцев и посильнее, чем злополучный Иванов, да еще второй…».
Похожую реакцию бурного негодования книга вызвала, по-видимому, у всех тех, кто так или иначе был лично связан с происходящем в «Петербургских зимах». Существует, например, статья Марины Цветаевой «История одного посвящения» Цветаева М. И. История одного посвящения // Собрание сочинений в 7-х тт., Т. 4, М.: «Эллис Лак», 1994--1995. С. 130-158., который стал реакцией Цветаевой на главу «Петербургских зим», посвященную Мандельштаму. Особенно сильно Цветаеву, по-видимому, задела ивановская интерпретация возникновения одного из стихотворений Мандельштама («Не веря воскресенья чуду…») - созданного уже на юге, но посвященного Цветаевой, с которой они некоторое время тесно общались. Этим же возмущением она делится в письме со своей подругой, С.Н. Андрониковой-Гальперн, обсуждая предстоящее публичное чтение своей «отповеди»: Не так много мне в жизни посвящали хороших стихов и, главное, не так часто вдохновение поэта - поэтом, чтобы мне это вдохновение уступать так даром зря (небывшей) подруге (небывшего) армянина. Эту собственность - отстаиваю. Автора фельетона - угадываете. Нужно думать - будет в зале. Поделом» Цветаева М.И. - Андрониковой-Гальперн С.Н., 18 мая 1931.. В другом письме, к В.В. Рудневу, она пишет об этом случае еще более экспрессивно: «Если бы Вы знали как цинически врет Георгий Иванов в своих «воспоминаниях», все искажая! И как все ему сходит с рук! Но раз он на меня нарвался -- и ему досталось по заслугам» Цветаева М.И. - Рудневу В.В., 11 июля 1933..
Особенно горькими обвинения во лжи были со стороны тех, кто остался по ту сторону границы - в советской России. Пожалуй, самые резкие высказывания в сторону Г. Иванова принадлежат Ахматовой; в ее «Записных книжках» есть такие характеристики Иванова: «Г. Иванов должен быть дезавуирован как оболгавший всю эпоху, весь "серебряный век", неграмотный и бездельный хулиган» Ахматова А.А. Записные книжки. 1958-1966. Москва-Torino: Einaudi, 1996. С.318.; «Я совершенно уверена, что Ваша работа будет интересной и нужной, но меня несколько беспокоит ее биографическая часть. Во всяком случае я предупреждаю Вас, что писаниями Георгия Иванова и Л. Страховского пользоваться нельзя. В них нет ни одного слова правды» Там же. С. 151.. Судя по всему, Ахматова относилась к жанру мемуаров крайне строго: размышляя о том, как начать собственные мемуары, она пишет: «Что же касается мемуаров вообще, я предупреждаю читателя: 20 % мемуаров так или иначе фальшивки. Самовольное введение прямой речи следует признать деянием уголовно наказуемым, потому что оно из мемуаров с легкостью перекочевывает в почтенные литературоведческие работы и биографии. Непрерывность тоже обман. Человеческая память устроена так, что она, как прожектор, освещает отдельные моменты, оставляя вокруг неодолимый мрак. При великолепной памяти можно и должно что--то забывать» Там же. С. 555.. Н.Я. Мандельштам, после революции сблизившаяся с Ахматовой, частично отражает ее мнение в своей мемуарной трилогии, борясь за то, чтобы не остались оболганными судьбы тех людей, кого власть так или иначе заставила замолчать: «Попав в эмиграцию и оторвавшись от своего круга, люди позволяли себе нести что угодно. Примеров масса: Георгий Иванов, писавший желтопрессные мемуары о живых и мертвых, Маковский, рассказ которого о "случае" в "Аполлоне" дошел до нас при жизни Мандельштама и глубоко его возмутил, Ирина Одоевцева, черт знает что выдумавшая про Гумилева и подарившая Мандельштаму голубые глаза и безмерную глупость. Это к ней подошел в Летнем саду не то Блок, не то Андрей Белый и с ходу сообщил интимные подробности о жизни Любови Дмитриевны Блок... Кто поверит такой ерунде или тому, что ей говорил Гумилев по поводу воззвания, которого никто никогда не находил, или денег, наваленных грудой в ящик стола... Нужно иметь безмерную веру в разрыв двух миров (или времен, как наша мемуаристка Надежда Павлович), чтобы писать подобные вещи. Пока существует "мы", даже поверхностное, даже количественное, никто себе ничего подобного не позволит. Искусственный разрыв любого "мы", даже количественного, даже случайного, приводит к тягчайшим последствиям. Мы это наблюдали с ужасающей наглядностью, когда одни, очутившись за решеткой, клеветали на своих близких и друзей, недавних союзников и соратников, а другие, оставшиеся на свободе, отрекались от отцов и мужей, от матерей, братьев и сестер... И те и другие действовали "под нажимом", как у нас принято говорить, но я уверена, что не все объясняется этим проклятым нажимом.<…>Под нашим небом семья, дружба, товарищество - все, что могло бы объединиться словом "мы", распалось на глазах и не существует». Н. Мандельштам, как кажется, болезненно относится ко всем мемуарам: «Мое отношение к мемуарам Одоевцевой и прочих, и к использованью их в первом томе. Одоевцеву я читала только в одном номере. Там зловредного вранья нет -- просто видно, что она совсем не знала О.М. (ручка течет - я наверное не умею с ней обращаться!). Николай Чуковский тоже не знал и тоже насочинял и напутал, и я сознательно не исправляла -- пусть видят, кто пишет. Рождественский заставил О.М. говорить сентенции, разоблачающие акмеизм как глупую и эстетскую школу. Сделал это во славу постановления. Г. Иванов это просто желтая пресса. Он открыто признался, что врет (бал у Каменевых), и эту пакость умиленно перепечатали», но если к другим мемуаристам относятся обвинения в ошибках из-за недостаточной осведомленности или пристрастности, то к Г. Иванову отношение еще более презрительное: его «вина» заключается в том, что он даже не пытается приблизиться к правде, беря за основу только собственные «фантазии».
К этим - частным, в сущности - высказываниям можно прибавить свидетельства и тех лиц, кто не был так лично вовлечен в события, описываемые в «Петербургских зимах». Игорь Чиннов, «которого Георгий Иванов фактически открыл и ввел в круг сотрудников «Чисел»», «с благодарностью называл стихи Г. Иванова «прекрасными», но «Петербургские зимы» считал «недостоверными воспоминаниями»» Крейд В.П. Петербургские зимы // Георгий Иванов. Молодая гвардия, 2007. С.64. (ЖЗЛ) ; Юрий Иваск, высоко ценивший поэзию Иванова, уже после смерти Иванова высказался так: «Ахматова, Пастернак, Мандельштам, Цветаева. Это последние большие русские поэты. Некоторые добавляют еще трех. Но Ходасевичу мешал скепсис, Гумилёву -- наивность, а Маяковскому -- политика. Я назвал бы пятого -- Георгия Иванова, с чем не согласились бы ни Ахматова, ни Цветаева. Обе они не прощали ему воспоминаний "Петербургские зимы". Там действительно много «романсировано»» Там же.. В таком ракурсе репутация скандального произведения становится неоспоримо отчетливой.
В то же время не все критики были настроены столь же радикально, как вышеназванные. Одним из других распространенных мнений относительно текста «Петербургских зим» было то, которое, признавая недостатки произведения, проистекающие из фактических ошибок в нем, всё же признавали «метафизическую правоту», стоящую за текстом. Такое мнение высказывал, например, М.А. Алданов: свою в целом хвалебную критическую статью («Дебют несомненно блестящий», «Это не беллетристика, это и не «очерки», «Жанр книги трудный и владеет им автор превосходно» Алданов М.А. «Современные записки» 1928, кн. 37, С. 526) завершает пассажем, в котором пытается «оправдать» неточности в тексте Г. Иванова: «В «Петербургских зимах» есть неточности в деталях. <…> Однако, независимо от случайных ошибок памяти или обмолвок, картина, данная в блестящей книге Г. В. Иванова, «исторически верна», хотя многое в ней, наверное, неизвестно было большинству коренных петербуржцев». Подобные мысли высказывает и Н. Мельникова-Папоушек. Так, она отмечает, что Г. Иванов «сумел уловить если не всю музыку эпохи, <…> то, по крайней мере, некоторые ее мотивы, кроме того, он сумел подметить массу деталей и мелких фактов, которые без него пропали бы безвозвратно», при этом осуждая «слишком буйную фантазию автора», который «ни по своему возрасту, ни по положению в тогдашней русской литературе <…> не мог быть в самом ее центре и потому действительные сведения принужден заменять слухами и весьма <…> вольной их обработкой» Мельникова-Папоушек Н.Ф. Воля России. 1928. №12. С.121. Мемуарист Ю.П. Анненков сформулировал эту мыль так: «Само собой разумеется, что в этой книге, как и всегда в личных воспоминаниях, можно встретить страницы спорные, но огромная ценность этой книги, взятой в целом (как и все творчество Георгия Иванова), остается для нас неоспоримой» Анненков Ю.П. Дневник моих встреч: Цикл трагедий / Под общей ред. проф. Р. Герра. М.: Вагриус, 2005. С. 343..