Наконец, существуют и такие работы, в которых рассматривается взаимосвязь мифологизации с жанром мемуаров. В статье Александровой Т., Билинкиса М. и др. «Жанровые и текстовые признаки мемуаров», где, в соответствии с названием, производится разбор формальных признаков жанра мемуаров, авторы признают, что «мифотворчество как особенность коллективного поведения характерно для автора мемуарного произведения» Александрова Т., Билинкис М., Зуева C. и др. Жанровые и текстовые признаки мемуаров // Поэтика. История литературы. Лингвистика. Тарту: ТГУ, 1967. C. 132.. В работе А.С. Двуреченской и Е.А. Бегуновой утверждается следующее: «Мемуаристика в целом <…> представляет собой уникальное сочетание памяти коммуникативной и памяти символической. <…> Мемуарные тексты в культуре русского зарубежья начала ХХ столетия частично берут на себя роль мифа в дописьменных культурах, наделяя свойством сакрального отдельные культурные артефакты и художественные образы как настоящего, так и прошлого. Избирательность мемуариста в процессе их сакрализации и приводит в действие механизм коллективной культурной памяти». Двуреченская А.С., Бегунова Е.А. Отечественная мемуарная литература начала XX века как отражение культурной памяти эпохи // Вестник Казанского государственного университета науки и искусств. 2019. №1. мифологизация мемуары беллетристический текст
Кроме того, А.В. Леденёв в своей работе, посвященной литературе первой волны русской интеллигенции, приводит «Петербургские зимы» Г. Иванова как один из примеров того, как «тотальное проявление авторского «я» стирает границу между эпическим и лирическим содержанием мемуаров, достоверным фактом и художественным воображением». Леденёв признает при этом, что Г. Иванов нарушает «фундаментальные жанровые конвенции воспоминаний», придавая литературно-биографическим портретам своих героев черты сновидений, передал «историческую явь» с большой долей невероятного, предположительного. Некоторые персонажи его воспоминаний (Н. Клюев, В. Хлебников) изображены гротескно, а ряду событий придан откровенно анекдотический характер», к тому же «нередко нарушается и принцип хроникальности». Приводя «Петербургские зимы» Г. Иванова как пример, автор статьи делает вывод о том, что «в литературе русского зарубежья различные жанровые формы мемуарного повествования зачастую объединяются общим принципом мифологизации прошлого, создания авторских мифов о себе, своих персонажах и эпохе в целом» Леденёв А.В. Литература первой волны эмиграции: основные тенденции литературного процесса// Русское зарубежье: история и современность: сборник статей/ ред кол.: Мухачёв Ю.В. (гл. ред.) и др. М., 2013. С. 127-128..
Таким образом, актуальность нашей работы подтверждается: несмотря на то, что «Петербургские зимы» Г. Иванова неоднократно были оценены, с одной стороны, как нетипичный мемуарный текст и, с другой стороны, как текст, скорее всего, имеющий отношение к Петербургскому мифу, все еще существует необходимость проверить, существует ли связь между этими двумя фактами.
1. Мотивная организация
Согласно определению В.Н. Топорова, принадлежность произведения к Петербургскому тексту русской литературы можно определить следующим образом: «Уместно обозначить крайние пределы его, внутри которых обращение к Петербургскому тексту сохраняет свой смысл: теоретико-множественная сумма признаков, характерных для произведений, составляющих субстрат Петербургского текста («экстенсивный» вариант), и теоретико-множественное произведение тех же признаков («интенсивный» вариант). В этих пределах только, видимо, и имеет смысл формировать Петербургский текст русской литературы (следует, однако, заметить, что конкретно оба обозначенных предела могут сдвигаться при условии включения в игру новых текстов, подозреваемых в принадлежности к Петербургскому тексту)» Топоров В.Н. Петербургский текст русской литературы. СПб.: Искусство - СПБ, 2003. С. 27.. Иными словами, чтобы установить, является ли конкретный текст Петербургским текстом, в нем должны присутствовать: 1) основная смысловая установка таких текстов, порожденная двойственностью Петербургского мифа и заключающаяся в сосуществовании и борьбе креационного и эсхатологического начал, стремлении к духовному возрождению и нравственному спасению в условиях, когда оно видится невозможным. Эти две стороны мифа - о Государе-демиурге, упорядочившем хаос природы и создавшим из него космическую упорядоченность города и о проклятии, которое со дня его основания предсказывает городу неминуемую гибель в будущем из-за того, что своим существованием он попирает законы природы - были обрисованы наиболее отчетливо в поэме «Медный всадник» А.С. Пушкина; 2) комплекс понятий, которые выстраиваются вокруг этого смысла и которые неизбежно сопровождают любой Петербургский текст. Именно эти понятия составляют «словарь» Петербургских текстов и задают его предметно-качественную парадигму, обеспечивая появление мотивов, из которых и конструируются смыслы Петербургского текста. Кроме того, словарь «задает и семантическое пространство Петербургского текста -- как «ближнее», эмпирическое, так и «дальнее», сферу последних смыслов и основоположных идей» Там же..
В. Топоров предлагает классификацию таких мотивов, состоящую из девяти категорий: 1) внутреннее состояние; 2) общие операторы и показатели модальности; 3) природа; 4) культура; 5)предикаты; 6) способы выражения предельности; 7) высшие ценности; 8) фамилии, имена и числа; 8) элементы метаописания. При этом группы 1, 3, 4 делятся на подкатегории с отрицательным и положительным оттенком значений. Для каждой группы предоставлен список слов, которые могут встречаться в «Петербургском тексте»; подразумевается, однако, что этот список может пополняться. Не был предложен «словарь» только для восьмой категории; очевидно, имеются в виду те имена, которые в рамках классических Петербургских текстов (для Г. Иванова это в первую очередь классические тексты Пушкина, Гоголя, Достоевского, Блока, А. Белого) или в рамках конкретного Петербургского текста связаны с Петербургским мифом.
В ходе подсчета мотивов (результаты подсчета можно увидеть в Приложениях 1-15), появляющихся в тексте, классификация Топорова была видоизменена следующим образом:
Положительные и отрицательные подкатегории были выделены в отдельные категории;
В восьмую категорию вошли не только имена и фамилии, но и некоторые другие имена собственные, которые были значимыми для формирования образа Петербурга в тексте, а именно, к ним были добавлены топонимы, названия периодических изданий, некоторые названия книг, входивших в круг чтения петербургского интеллектуального общества тех лет;
В «Петербургских зимах» числа относились, как правило, к обозначению годов - в соответствии с мемуарной стороной их жанра. Эти даты были вынесены в отдельную категорию - «Годы»;
Были добавлены две новые категории слов, которые имели отношение к образу Петербурга конкретно в рамках данного текста, а именно: категория «Персонажи» и категория «Литература»;
Для удобства подсчета дублирующие друг друга и некоторые однокоренные слова были объединены в группы и подсчитаны как разные варианты одного мотива.
Мотивы, взятые из списка В. Топорова, в таблицах пронумерованы. Те мотивы, которые были добавлены в списки в ходе анализа, помечены звездочкой.
Мотивы, которые присутствуют у Топорова, но в рамках текста «Петербургских зим» скорее относятся к другой категории, были помечены двумя звездочками.
Все подсчитанные нами мотивы условно можно разделить на четыре категории: 1) полностью совпадающие мотивами Петербургских текстов по Топорову; 2) частично совпадающие с ними, но разнящиеся оттенками смыслов или эмоциональной окраской; 3) по смыслу соответствующие смыслу Петербургского текста по Топорову, но не предложенные в его классификации и 4) появляющиеся в «Петербургских зимах», но не соотносящиеся с Петербургским текстом напрямую и нужные для поддержки конструкции произведения в целом. С учетом этого, соотношение мотивов «Петербургских зим» с мотивной классификацией Топорова оказалось следующим:
Отрицательные чувства (см. Приложение 1)
Наиболее частотными оказались мотивы «сон», «пьянство», «болезнь». Многие мотивы, предложенные Топоровым, не подошли, потому что их значение немного отличалось от того, которое было в тексте Г. Иванова: так, в классификации Топорова есть «как сумасшедший» и «быть принятым за сумасшедшего», но в тексте Иванова чаще встречаются настоящие сумасшедшие; в классификации Топорова есть «как пьяный», но у Иванова гораздо чаще встречаются настоящие пьяницы. В классификации Топорова есть много оттенков страха (страх, ужас, боязнь, пугаться, пугливый), у Иванова же встречались, как правило, слова только со значением «страх»/ «страшный» либо «ужас». У Иванова совсем не встречались такие слова как хандра, сплин, ипохондрия. Важными для текста «Петербургских зим» и вписывающимися в «Петербургский текст» мотивами были, например, «ерунда», «беспокойство», «истерика», «слабый», «глупый» и др.
Положительные чувства (см. Приложение 2)
В этой категории наглядно проявилась разница между мотивами «Петербургских зим» и классификацией Топорова, так как большая часть предложенных Топоровым мотивов по смыслу относилась либо к чрезмерно ярким положительным эмоциям, которые очень редко появляются у Г. Иванова, либо к мотиву преображения, который, хотя и присутствует в тексте Иванова, далеко не всегда носит положительную эмоциональную окраску (этот мотив отнесен в нашей таблице в группу «Предикаты»). Из тех мотивов классификации Топорова, которые все же нашли отражение в тексте Иванова, наиболее часто встречались мотивы «спокойствие», «ощутить радость», «предаваться мечтаниям, фантазиям, приятным «прожектам» и «жизнь» (мотив жизни дублируется Топоровым в категории «Высшие ценности»; в случае сомнительной интерпретации предпочтение отдавалось категории «Положительные чувства»). В тексте «Петербургских зим» гораздо чаще встречались мотивы, описывающие более сдержанные чувства - такие как, например, «одобрять», «учтивый», «изящный»; часто появлялись мотивы, связанные с (литературной) репутацией: «слава», «почтение», «сиять», «блестящий». Интересно, что благодаря частому использованию иронии некоторые по смыслу положительно окрашенные слова оказываются у Иванова чаще окрашенными негативно; наиболее характерно это для мотивов «улыбка» и «душевный». Иронический тон Иванова, таким образом, сдерживает проявление в тексте положительной стороны спектра эмоций, ограничивая ее слишком бурные яркие проявления или подавая их в насмешливом ключе.
Литература (Приложение 3)
Подавляющее большинство примеров проявления эмоций, других характеристик персонажей или существования тех или иных отношений между людьми в тексте «Петербургских зим» относится именно к литературному миру Петербурга 1900-1920 годов - в соответствии с установкой ранее изданных «Китайских теней», на опыт которых Иванов отчасти опирался при создании нового мемуарного текста. К наиболее частотным мотивам в этой категории относятся «писать/ писатель», «читать/ читатель», «поэзия» (выделенная из-за своей частотности в отдельную категорию), «беседа/ разговор» и «знакомство» (обычно в словосочетании «литературные знакомства» или с подобным смыслом), «издавать», «печатать». В мотивах этой категории нашли отражение и своеобразные «классификации» участников литературного круга, которые могут быть основаны на литературной школе (см. мотивы «символизм», «акмеизм» и «цех», «футуризм», «имажинизм», «народный» (т.е. «крестьянский (поэт)» - этот мотив имеет только косвенное отношение к мотиву «народ» в категории отрицательных характеристик культуры, хотя к поэтам-народникам Иванов и относится весьма скептически), на положении в иерархии литературных деятелей (см. мотивы «богема», «подонки», «не-поэт/ «фармацевт»», «мэтр», «гений», «талант», «дилетант», «начинающий», «подражатель»). В эту же категорию отнесены мотивы «музыка» и «художник/ портрет», поскольку в «Петербургских зимах» главная роль отведена судьбе литературной богемы, тогда как музыка, как правило, служит метафорой для проявления искусства как абстрактного понятия и, с другой стороны, живопись обычно служит в «Петербургских зимах» как предлог для введения собственно «литературного портрета» (в усеченном виде).
Персонажи (Приложение 4)
Описание внешности персонажей оказалось в «Петербургских зимах» одним из важных дополнений к их характеру и позиции в литературной иерархии и/ или положению в обществе. Например, обязательным атрибутом чекиста является кожаная куртка, эстета - костюм, сюртук или смокинг, галстук, перчатки и гладкий пробор, поэта-народника - рубашка, поясок, лапти, поддевка и кудри (иногда завитые); возраст часто отделяет «мэтра» от «начинающего» (но не характеристики «взрослости» и «детскости»). Интересно, что характеристика «некрасивый» может характеризовать у Иванова только человека, тогда как характеристика «красивый» имеет расширительное значение: если она и применяется к человеку, то в таком случае он начинает относиться к семантическому полю «красоты» (куда относится, например, и мотив «искусства» у Иванова). В целом мотивы этой категории чаще появляются в тексте с негативными коннотациями - даже если они, как кажется, противопоставлены друг другу по значению (как «старый» и «молодой», «фрак» и «поддевка»), отношение повествователя к персонажам зависит не от них.