Модальность (Приложение 5)
В категории «Модальность» с сильным отрывом преобладает мотив «странный»; часто встречаются мотивы «всё», «что-то» и «кто-то», а также мотивы «невозможно» и «напрасно». Большинство из этих мотивов прямо входит в классификацию Топорова; последние два используются для описания ситуации отчаяния из-за несбыточных желаний, что по смыслу подходит основной идее Петербургских текстов.
Природа (Приложение 6)
Категория отрицательных природных образов, которые Г. Иванов использует для описания петербургской природы, вариативна гораздо менее других категорий и практически полностью укладывается в традиционную для Петербургского текста схему. Из нее в тексте Иванова чаще всего встречаются такие мотивы как «закат», «туман» и «холод»; свое развитие они находят в мотивах «лёд», «мороз» и «иней». Мотив «снег» также встречается часто, однако относится он, как правило, к положительным образам, а не к отрицательным, как у Топорова. Образ Петербурга в тексте Иванова обозначается, как правило, несколькими штрихами, с помощью скупых средств - таких как повтор ключевых слов «туман» или «снег»: «Петербург, снег, 1913 год...» Иванов Г.В. Мемуары. Литературная критика // Иванов Г.В. Собрание сочинений: в 3 т. Т.3. М.: Согласие, 1993. С. 54. , «где-то в закоулках засыпанного снегом Петербурга», «Желтый пар петербургской зимы, / Желтый снег, облипающий плиты...» Там же. С. 12., «Классическое описание Петербурга почти всегда начинается с тумана» Там же. С. 31., «Невы державное теченье, береговой ее гранит».
Природа - положительные характеристики (Приложение 7)
К положительным же природным мотивам относятся у Иванова «солнце», «море», «пустынный», «Нева», «рассвет». Гораздо чаще, впрочем, встречаются у него мотивы «ветки», «деревья», «звезды», «цветы», «парк» (которые регулярно использовались им в лирике как своеобразные «ключи» к созданию отвлеченного поэтического пейзажа, особенно часто - в сборнике «Розы») в таком, например, фрагменте: «Падает снег. После вагонного тепла - сырой холодок оттепели пронизывает, забирается в рукава и за шиворот. И что за идея ехать ночью в Царское?!.. Но делать нечего - приехали, и обратного поезда нет. Тускло горят фонари. Ветки в инее. Звезды» Там же. С. 118..
Культура - отрицательные характеристики (Приложение 8)
В рамках этой категории часто встречаются такие мотивы как «стена», «окно», «дверь», «лестница», «жара», «крик», а также мотивы «улица», «дом», «смех» и «пение», хотя в тексте Иванова первые (кроме «жара» и «крик») имеют скорее нейтральный, а вторые - скорее положительный оттенок смысла. Стоит отметить, что такие мотивы как «грязь» и «сырость» являются общими для отрицательных культурных и природных мотивов. То же касается и цветовой гаммы: как правило, цвета «желтый», «серый», «зеленый» имеют в «Петербургских зимах» отрицательные коннотации, а «белый» и «синий» - положительные коннотации, вне зависимости от того, к чему они относятся. К категориям культуры в «Петербургских зимах» прибавляется много мотивов, связанных с политической и общественной жизнью 1900х-1920х годов; так, к отрицательным культурным мотивам относятся «война», «военный», «большевик», «документы» (имеются в виду, как правило, паспорта, ордеры на арест и другие документы, выдаваемые новой властью и необходимые для выживания), «чекист», «чиновник», «арест», «расстрел», «тюрьма», «хулиган», «пистолет», «гражданин», «товарищ», «революция» и др.
Культура - положительные характеристики (Приложение 9)
Значительно расширяется в «Петербургских зимах» и перечень положительных культурных мотивов: если из списка традиционных мотивов наиболее активно используются «мост», «дворец» и «сад», то к новым мотивам относятся, например, «заграница», «французский», «экзотика», «кафе», «ресторан», «кофе», «чай», «дореволюционный», «победа», «дворянство». В целом Г. Иванов относится с дореволюционному имперскому прошлому России с ностальгической нежностью, тогда как революция и большевики вызывают у него абсолютное отторжение. Для «Петербургских зим», впрочем, характерно размывание границ между разными состояниями, разными эмоциями: это видно, например, из двух пассажей, в которых появляется мотив «оранжереи» - беспечного, заинтересованного только в самом себе и закрытого от окружающего реального мира круга русской интеллигенции: «Мир уайльдовских острот, зеркальных проборов, в котором меняется только узор галстуков. Кончится это страшно. Но о конце никто не думает. Кончится это так. Когда в оранжерейную затхлость жизни, «красивой и беззаботной», ворвется февраль 1917 года, те, в ком этот «быт» не доконал еще человека, - опрометью бросятся на «свежий воздух». <…> А резкие перемены температуры - опасная вещь» Иванов Г.В. Мемуары. Литературная критика // Иванов Г.В. Собрание сочинений: в 3 т. Т.3. М.: Согласие, 1993. С. 150.; «Рослые лакеи в камзолах и белых чулках разносят чай, шерри-бренди, сладости. И среди всего этого звонкий голос Есенина, как предостережение из другого мира, как ледяной ветерок в душистой оранжерее» Там же. С. 175.. Комфортная «затхлость» жизни до революции противопоставлена опасному холоду и звонкой опасной «свежести» перемен, вызванных революцией - строго говоря, разделение на «положительное» и «отрицательное» здесь становится несколько двусмысленным. Подобное размывание границ появлялось и среди мотивов, описывающих чувства: помимо уже упомянутой «улыбки», которая часто воспринимается как неприятная, в тексте встречаются такие определения как «трагически-упоительный закат», «озабоченно-восторженное лицо», «выражение не то блаженства, не то ужаса». Этот прием встречается даже в самом начале текста: «Говорят, тонущий в последнюю минуту забывает страх, перестает задыхаться. Ему вдруг становится легко, свободно, блаженно. И, теряя сознание, он идет на дно, улыбаясь» Там же. С. 6..
Предикаты (Приложение 10)
В «Петербургских зимах» часто встречаются такие ключевые для Петербургского текста предикаты как «летать», «возникать», «исчезать», «шептать», «воплощаться», «тонуть». Стоит отметить, что среди предикатов «Петербургских зим» есть много глаголов говорения: «говорить», «рассказать», «бормотать», «шептать» и др., что отражает ориентированность текста на описание быта литературного Петербурга - который предполагал более или менее активную общественную жизнь, заведение литературных знакомств, посещение лекций и собраний и т.п.
Предельность (Приложение 11)
Наиболее часто употреблявшимися в «Петербургских зимах» мотивами предельности стали «великий», «громадный», «удивительный», «абсолютный», «гениальный» и «необъяснимый». Хотя в целом выражения предельности в «Петербургских зимах» появляются не так часто, семантически они вписываются в основную идею этого текста, в которую входят смыслы «удивления», «таланта» и «тайны».
Высшие ценности (Приложение 12)
Почти все высшие ценности Петербургского текста, перечисленные Топоровым, нашли отражение и в «Петербургских зимах»: к ним относятся «жизнь», «солнце», «заря», «вера», «молитва», «Бог», «детство», «дети», «мечта», «будущее», «пророчество». Однако специфика текста Г. Иванова делает присутствие этих ценностей в тексте как бы только номинальным, поскольку их значимость дискредитируется самим пространством Петербурга, которое постоянно напоминает о гибели. В частности, для каждой из этих ценностей в тексте находится противоположность, некое зло, которое, будучи сильнее, чем ценность, замещает ее собой в петербургском пространстве. Так, «жизни» в тексте противопоставлены мотивы «смерти», «убийства» и «самоубийства», которые одновременно являются лейтмотивами многих сюжетных линий в «Петербургских зимах» (способы убийства или самоубийства при этом очень разнообразны - яд, повешение, гильотина, костер, расстрел - и занимают в тексте более значимое место, чем мотив жизни). «Солнцу» и «заре» противопоставлен мотив «ночи» - именно ночью происходит большая часть встреч богемы в ресторанах и кафе. «Вере», «молитве» и «Богу» противопоставлен мотив «безбожия» или «атеизма» - и, как читатель понимает, эта революционно-атеистическая сущность постепенно захватывает страну, тесня веру; мотив «безбожия», с другой стороны, причудливо переплетается с мотивом «чертопоклонства»: см., например, посулы чертопоклонника в первой главе, поразительно напоминающие обещания всеобщей бесплатной сытости от коммунистов:
- От Бога-то вы отвернулись. Отвернулись, ладно, очень хорошо. Но мало от Бога отвернуться, мало, друзья. Надо еще перед Ним заслужить. Так, думаете, он вас и примет сразу, так и начнет помогать, едва крест с шеи долой…
<…>
- Что же тогда будет, когда поможет?
- Все будет, все, слышишь. Булки разные, и ветчина, и шпроты, и белая головка - чего хочешь. И не за деньги, хотя бы по старой цене, а даром - бери, что желаешь, ешь, что желаешь, пей - все бесплатно на вечные времена, только его в сердце держи... Иванов Г.В. Мемуары. Литературная критика // Иванов Г.В. Собрание сочинений: в 3 т. Т.3. М.: Согласие, 1993. С. 10.
Мотивы «детей» и «детства» остаются относительно незапятнанными, но и для них находятся контрастные мотивы - например, в главе VII, где Гумилев начинает осуждать вначале нравившуюся детскость Городецкого: «Только, - прибавил он, - теперь я вижу, - Бог с ней, с этой детскостью. Потерял я к ней вкус. Лучше уж жить с обыкновенными, не забавными... отвечающими за себя людьми» Там же. С. 71..
«Будущее» же и разнообразные «пророчества» и «предчувствия» (в духе тех предсказаний, которые делали о «Новом граде», или «Лесном царстве» Клюев) разрушаются в тексте «Петербургских зим», пожалуй, легче всего - самим знанием того, что автор текста пишет его, находясь уже в эмиграции, оставив позади страну и город, которые после революций потеряли свое имя, а значит, и самих себя - все высокие и исполненные надежд пророчества, которые делались на их счет, уже не сбылись и для автора текста, и для современных ему читателей.
Метаописание (Приложение 13)
Из элементов метаописания, названных Топоровым, в «Петербургских зимах» появляются мотивы «тени», «призрака», «зеркала» (или отражения), «актер», «роль» и «пружины»; в тексте Иванова появляются и родственные им мотивы «волшебства», «чуда», «механизма». Стоит отметить, что, те из названных мотивов, которые связаны с театром, в «Петербургских зимах» замечательным образом перекликаются с другим уровнем метаописания, присутствующим в тексте, а именно - с металитературным уровнем, наглядный пример которому мы видим, например, в начале IV главы: «Классическое описание Петербурга почти всегда начинается с тумана. <…> Там, в этом желтом сумраке, с Акакия Акакиевича снимают шинель, Раскольников идет убивать старуху, Иннокентий Анненский, в бобрах и накрахмаленном пластроне, падает с тупой болью в сердце на грязные ступени Царскосельского вокзала <…>» Иванов Г.В. Мемуары. Литературная критика // Иванов Г.В. Собрание сочинений: в 3 т. Т.3. М.: Согласие, 1993. С. 31..
Имена собственные (Приложение 14)
В последнюю версию «Петербургских зим» 1952 года вошло 18 главок. Для каждой из них выбран один или два «лица», чьи портреты нам рисует рассказчик, но появляются в главке не исключительно они: каждое «главное» для данной главки действующее лицо существует в окружении других персонажей, которые могут выйти на первый план в другой главке, а могут мелькнуть только как имя всего один раз. Кроме того, все эти персонажи существуют в едином материальном, литературном и культурном пространстве, что подчеркивается за счет регулярного использования:
одних и тех же топонимов (таких как Нева, Невский проспект, Кронштадт, ул. Подъяческая, Царское Село, Васильевский остров, Марсово поле, Мойка, Фонтанка, Летний сад, «Бродячая собака», Гатчина, Троицкий мост, Николаевский мост);
названий печатных изданий («Аполлон», «Весы», «Нива», «Гиперборей»);
книг и авторов, находящихся в круге чтения петербуржской интеллигенции («Голубиная Книга», Бодлер, Метерлинк, Пушкин, Фет, Некрасов, Достоевский, Рильке, Рабле, Лесков, Уайльд, Аристофан, Бальзак);
культурно значимых мест (Греция, Италия, Париж, Берлин, Волга, Сибирь).
Благодаря такому насыщению пространства текста повторяющимися и переплетающимися культурными знаками существование в каждой главке центрального персонажа, который упоминается в ней чаще и описывается более подробно, не мешает «Петербургским зимам» оставаться цельным текстом: за описанием каждого отдельно взятого персонажа просматривается многообразное в своих проявлениях, но однородное по сути пространство Петербурга.
Исходя из нашего количественного анализа, можно утверждать, что «Петербургские зимы» Г. Иванова имеют самое непосредственное отношение к Петербургскому тексту русской литературы: в них присутствует как достаточное количество мотивов, ориентированных на воплощение Петербургского мифа, так и основная идея этого мифа - борьба добра и зла, космоса и хаоса. При этом Г. Иванов видоизменяет свой Петербургский текст, ориентируясь не столько на Петербург как таковой, сколько на Петербург литературный.
2. Влияние Петербургского текста на структуру «Петербургских зим»
Очевидно, в «Петербургских зимах» Г. Иванов ориентируется на Петербургский текст русской литературы. Такой ход для авторов мемуаров - в частности, для тех, кто создавал свои произведения в 1910е-1930е годы: З. Гиппиус («Живые лица», 1925), Н.А. Тэффи («Воспоминания», 1931), В.Ф. Ходасевич («Некрополь», 1939) - является нетипичным; причина может быть в том, что Петербургский текст предполагает развитие тем превращения, оборотничества, зыбкости реального, что сложно совместить с установкой мемуарного жанра на максимальную правдивость и фактическую точность. Включение Петербургского текста в текст мемуарный, таким образом, не самый очевидный ход; чтобы определить, для какой цели он все же был сделан Г. Ивановым, проследим, на какие структурные элементы «Петербургских зим» такое сочетание повлияло особенно сильно.
Как мы уже определили, мотивная организация «Петербургских зим» выстроена под влиянием тех мотивов, которые традиционно появляются в Петербургском тексте. Можно выделить две основных категории, которые подвергаются влиянию этих мотивов: это персонажи (их внешность, характер, место в социальной и/ или литературной иерархии) и окружающий мир (описание природных и городских (внутри и вне помещений) пространств, куда попадают персонажи).