Роман Гуль в своей статье о «Петербургских зимах», отмечая преимущества второго издания (1952), обращает внимание и значимость «Петербургских зим» как текста, отражающего атмосферу петербургской богемы конца века: «Г. Иванов живописует литературную богему предреволюционного Петербурга, времени т. н. «серебряного века» нашей литературы. Правда, он описывает не ее «верхушку». Она -- на «башне Вяч. Иванова; вокруг „Мира искусства»; на религиозно-философских собраниях; у Мережковских <…>. В «Петербургских зимах» Иванов дает картину жизни, как бы, второго «яруса» тогдашних писателей. Это, главным образом, богема из завсегдатаев «Привала» и «Бродячей собаки». Тут тоже много интересного: Клюев, Есенин, Ахматова, Северянин, Мандельштам, Кузмин, Ивнев, Канегисер и др. Удушливую (для молодого советского читателя, думаю, просто непонятную) атмосферу «fin de siecle» Иванов дает с большим знанием предмета» Гуль Р. Георгий Иванов. Петербургские зимы // Новый Журнал. Нью-Йорк: 1953. № 32. С. 309. . При этом Р. Гуль подчеркивает, что природа текста скорее художественная, чем документальная: «Самому требовательному читателю перо Г. Иванова доставит истинное удовольствие. Книга написана настоящим художником» цитата приводится по изданию: Арьев А.Ю. Петербургские зимы (1952)// Жизнь Георгия Иванова. Документальное повествование. СПб: Журнал «Звезда», 2009. С.49. В своих личных письмах к Г. Иванову, однако, он отмечает, что в книге имелись «некоторые досадные неверности» - т.е. фактические ошибки: «Почему Вы называете Клюева -- Николаем Васильевичем (вместо Алексеевичем)? Вы не держали корректуру? Я не хотел об этом упоминать в рецензии, ибо в конце концов -- не в этом же суть. Но это досадно. И читатель (литературный) это замечает» Георгий Иванов - Ирина Одоевцева - Роман Гуль: Тройственный союз. Переписка 1953-1968 годов. СПб., 2010. С. 25.. Г. Иванов отвечает на это так: «Спасибо, что не выводили меня на чистую воду с всякими несуразностями «Пет<ербургских> Зим». Я ничего не исправлял и почти не держал корректуры -- не столько по лени, сколько по тому болезненному отвращению к всему этому, в котором был, когда имел возможность этим заняться. Теперь я об этом жалею, хотя, впрочем, не все ли равно: «скорбь науки и скорбь личности» или как там получилось в предисловии Завалишина, стоят Рейснера в 1913 году...» Там же. С. 32..
Это замечание особенно интересно, поскольку показывает, что в «Петербургских зимах» были, действительно, и ненамеренные ошибки - что, казалось бы, отчасти подтверждает позицию противников «Зим». Однако есть в тексте «Петербургских зим» и такие «фантазии», которые нельзя было не продумать целенаправленно: к ним относится, например, большинство сюжетных линий внутри «Петербургских зим».
Не так много критиков полагали, что «ошибки» были частью сознательной установки автора и нужны для создания определенного художественного эффекта. К ним относятся, например, Гуль и Алданов («Книга написана настоящим художником»; «Жанр книги сложен, но владеет им автор превосходно»); представляет интерес, кроме того, статья Б. Мирского в «Последних новостях», в которой он довольно удачно определил природу «Петербургских зим», предлагая новый ключ для подхода к тексту: «Зарисовки Георгия Иванова не портреты и не маски. Это люди снов, фигуры полу-грёз, полу-воспоминаний, это проекция особого, автору свойственного, призрачного импрессионизма» Мирский Б.С. Петербургские зимы // Последние новости. 1928. 27 сент. № 2745.. Иными словами, из-за особенностей художественного восприятия «Петербургские зимы» предлагают читателю не картину прошлого, но картину «призрачного», почти иллюзорного прошлого - достоверность фактов, в таком случае, становится делом второстепенным.
Более радикально похожую точку зрения высказывает П.М. Пильский в статье «Петербург перед кончиной», признавая парадоксальную правдивость «Петербургских зим»: их фантасмагоричность правдиво отражает хаос и безумие Петербурга предреволюционных лет: «А скользить тогда было легко и даже приятно, ибо скользило все, летя под гору, вниз, в бездну, куда-то в чортову дыру, без размышлений, без остановок и оглядки, под беззаботный аккомпанемент всей жизни, с птичьим легкомыслием, с радостным жеманством, подтанцовывая и присюсюкивая, канканируя в яме» Пильский П.М. «Петербург сегодня»// «Сегодня». Рига: 1928, №213. При этом автор статьи неоднократно подчеркивает достоверность текста «Петербургских зим», подтверждая справедливость появляющихся в них портретов «сумасшедших» и «развихленных истериков». В своей статье Пильский акцентирует связь достоверного и кошмарного и в «Петербургских зимах», и в Петербурге перед революцией; на эту связь указывает отчасти и название его статьи.
Связь между необычной формой текста и тем, что он посвящен судьбе Петербурга, по-видимому, увидел Р.Н. Гринберг. Помимо общего одобрительного отзыва о книге («Эта книга принадлежит к числу наиболее интересных произведений, написанных за время нашей эмиграции», «Книга написана мастерски - легко, быстро и метко» Г(ринберг) Р.Н. «Опыты» Нью-Йорк: 1953, кн. I, С. 193) критик особо отмечает особую роль петербургского мифа в повествовании Г. Иванова: «Герой воспоминаний Георгия Иванова, разумеется, сам город Санкт-Петербург, или Питер - этот чародей, создавший всех этих неправдоподобных своих чудаков-обитателей и эти белесые майские ночи, и эту осеннюю чичеру, сквозняки и туманы, туманы «совсем особенные». <…> У Санкт-Петербурга совсем исключительная поэтическая репутация» Там же.. Гринберг видит Петербург у Г. Иванова как «нереальную реальность», наполовину литературную («Да и есть-ли он, этот самый град Петра, на самом деле? Или это выдумка краснобаев, как тот знаменитый ад, который понадобился Данте Алигьери, чтобы населить его грешниками» Там же.), наполовину иллюзорную, уже призрачную, готовящуюся исчезнуть («В этом угаре доносится гул, предвещающий ужасный конец всей этой жизни. Скоро всё «страшно закончится» Там же. С. 194.).
В этой работе мы попробуем доказать следующую гипотезу: смещение жанра «Петербургских зим» Г. Иванова можно отнести на счет воздействия, которое оказывает на него традиция Петербургских текстов русской литературы, поскольку мифологизация (в данном случае, мифологизация Петербурга) неизбежно уводит повествование в сторону от реальности и фактичности, которые должны были проявиться в мемуарном тексте.
Обзор научной литературы
Понятие «Петербургский текст русской литературы» было впервые сформулировано В.Н. Топоровым; под «Петербургским текстом» понимается такой художественный текст, который был создан на основе, под влиянием и как продолжение Петербургского мифа; в расширительном же смысле «Петербургский текст» - своего рода инвариант таких текстов, который существует постольку, поскольку существуют частные варианты такого текста. Сам же Петербургский миф, по Топорову, стал результатом «историософского и метафизического осмысления Петербурга» Топоров В.Н. Петербургский текст русской литературы. СПб.: Искусство - СПБ, 2003. С. 6., и создания огромного количества текстов о Петербурге, что и привело к формированию «некоего сверхважного в силу своей смысловой уплотненности конструкта общего характера - «Петербургского текста» русской литературы» Там же.. Под мифологизацией в данной работе мы будем понимать процесс такой дополнительной семантизации объекта, при которой он приобретает метафизический смысл, становясь, таким образом, частью определенного мифа - в нашем случае, Петербургского мифа или же родственного ему.
Понятия «Петербургского текста» русской литературы и «Петербургского мифа» являются объектом активного изучения; помимо тех ключевых Петербургских текстов, которые были уже упомянуты в классических работах В.Н. Топорова, М.Ю. Лотмана Лотман Ю.М. Символика Петербурга // Лотман Ю.М. Семиосфера. - СПб., 2001., З.Г. Минц Минц З.Г. Петербургский текст и русский символизм // Минц З.Г. Блок и русский символизм: Избранные труды: В 3 т. Т.3. СПб.: Искусство - СПб, 2004. , Н.П. Анциферова Анциферов Н.П. Душа Петербурга // Анциферов Н.П. «Непостижимый город…» - Л., 1991., существует множество исследований, посвященных определению границ понятия «Петербургского текста». Обзор современных подходов к Петербургскому тексту русской литературы был дан, например, в работах Е.Н. Жадновой и А.В. Вовны. В отношении «Петербургских зим» Г. Иванова в их исследованиях кажутся особенно важными два пункта: во-первых, Е. Жаднова отмечает, что «Ряд исследователей утверждает, что в послереволюционные годы Петербургский текст перерождается в эмигрантский. В исследовании «Воспоминания о «светлом рае» в эмигрантской лирике Саши Черного» автор Н. Тиботкина замечает, что «Петербург для многих эмигрантов <…> стал «символом потерянного рая», изгнание из которого полностью изменило их жизнь, привычную картину мира и всю российскую историю, повернув ее развитие в другое русло»» Жаднова Е.Н. Современные подходы к изучению проблемы Петербургского текста русской литературы // Известия Саратовского университета. 2013. Т.13, вып.4. С.72.; в подтверждение она приводит мнение И.В. Ребровой: «Петербург может быть рассмотрен как эмигрантский когнитивно-оценочный концепт, включающий в себя ценностные, мировоззренческие, аксиологические ориентиры представителей эмиграции первой волны, которые вне России продолжали поддерживать дореволюционный «очаг великой русской культуры»» Там же.. С другой стороны, А.В. Вовна, исследующий разные фундаментальные подходы к Петербургскому тексту, присоединяется к мнению З.Г. Минц в том, что Петербургский текст является мифогенным. Цитируя Минц, он пишет, что «Петербургский текст» оказывается одним из основных «текстов-интерпретаторов» для «неомифологических» произведений русских символистов, «отчасти сопоставимым даже с такими <…> текстовыми единствами, как античная мифология, Четвероевангелие с Апокалипсисом и др.» и что сами произведения символистов при этом выступают как «тексты о текстах» - «своеобразные художественные метатексты» Вовна А.В. Проблема «Петербургского текста»: современные подходы // Вестник КГУ. № 2. 2010. С.120. .
Несмотря на то, что существует множество работ, посвященных исследованию взаимоотношений разных текстов с «Петербургским текстом» русской литературы, пока еще нет исследований, где бы подробно рассматривалась взаимосвязь «Петербургского текста» с «Петербургскими зимами» Георгия Иванова. Связь произведений Г. Иванова с «Петербургскими текстами» время от времени упоминается вскользь в научных работах - как, например, в работе Топорова Топоров В.Н. Петербургский текст русской литературы. СПб.: Искусство - СПБ, 2003. С. 48. - где «Петербургские зимы» были упомянуты в числе текстов, относящихся к Петербургским, или в статье Н.В Барковской Барковская Н.В. А. Блок и Г. Иванов о последних днях царской власти: поэт как историограф. Филология и культура, 2017. № 4(50) С. 133., где было отмечено, что «Книга о последнем царствовании» Г. Иванова: «органично вписывается в «Петербургский текст» русской литературы» - но признаки проявления этой связи или ее точный характер еще не становились объектом научного анализа. Вплотную приближается к этой теме С.Р. Федякин в своем предисловии к изданию «Китайских теней» Федякин. С.Р. У порога вечной России. Петербургский миф в мемуарной прозе Георгия Иванова // Иванов Г.В. Китайские тени: мемуарная проза/ Сост., предисл., коммент. Федякин С.Р. М.: АСТ, 2013., но все же он рассматривает эту тему скорее с точки зрения творческой биографии Г. Иванова, чем с точки зрения природы «Петербургских зим». Наконец, в статье М. Попковой «Интертекстуальность как специфическая черта мемуарных текстов Г. Иванова» Попкова М.В. Интертекстуальность как специфическая черта мемуарных текстов Георгия Иванова// Пушкинские чтения. 2011. С. 371-380. поднимается вопрос о взаимосвязи «Петербургских зим» с другими контекстами - и, в частности, автор статьи отмечает повышенное внимание Г. Иванова к теме Петербурга, как и тот факт, что в нем содержатся «субстраты-лейтмотивы Петербурга, отобранные А.С. Пушкиным, положившие начало Петербургскому тексту: Пётр I как основатель города, «предопределивший и высшие взлёты “петербургского” периода русской истории и то “злое”» семя, предрешившее трагедию не только Петербурга, но и всей России»» Там же. С. 376., однако этот факт рассматривается скорее только как проявление одного из возможных «языков» коммуникации автора с читателем.
Представляет интерес и исследование «Петербургских зим» с точки зрения жанра мемуаров, однако существует не так много работ, которые рассматривали бы «Петербургские зимы» в этом ракурсе. Интересна статья А.А. Роговского «Модификация жанра мемуара в сборнике Г. Иванова «Петербургские зимы»» Роговский А.А. Модификация жанра мемуара в сборнике Г. Иванова Петербургские зимы»// Вестник РУДН. Серия: Литературоведение. Журналистика. 2017. Vol. 22. №3. С.443-447. Ее автор, вслед за А. Арьевым, полагает, что текст Г. Иванова импрессионистичен и полагается на ассоциацию как на повествовательную технику; вместе с тем композиционным ядром всего произведения Роговский считает фразу «Классическое описание Петербурга почти всегда начинается с тумана», с помощью которой автор «создает по сути «петербургский» текст» Там же. С. 445., однако не задерживается на этой мысли, переходя к анализу «Петербургских зим» с точки зрения проблемы памяти.
Однако исследования мемуаров как жанра и сами по себе наводят на очень интересные мысли. Во многих работах приводятся доказательства тому, что «мемуары» являются скорее не жанром, а метажанром. С одной стороны, нестабильны границы между разными мемуарными жанрами - например, воспоминаниями и автобиографиями: «Если в автобиографии сам автор и есть объект собственной речи, то в мемуарах он избирает более скромный статус свидетеля описываемых событий, полагая в качестве объекта своей речи внешнее бытие. Разумеется, в мемуарах, как правило, каким-то образом затрагивается и личная биография автора, а в автобиографическом романе могут сообщаться подробности социальной жизни, поэтому критерий разграничения двух этих жанров неабсолютен» Леденёв А.В. Литература первой волны эмиграции: основные тенденции литературного процесса// Русское зарубежье: история и современность: сборник статей/ ред кол.: Мухачёв Ю.В. (гл. ред.) и др. М., 2013. С. 124.; за счет этого «мемуаристика» может рассматриваться как метажанр для разных мемуарных жанров - например, по словам Е.Л. Кирилловой «мемуаристика - это «невымышленная» проза, повествующая о «былом», проза с ярко выраженным субъективным мотивом, в которой писатель в первую очередь обращается к своей памяти. Память и субъективность, таким образом, являются жанрообразующими доминантами, характеризующими ядро мемуаристики как метажанра» Кириллова Е.Л. Мемуаристика как метажанр и ее жанровые модификации (на материале мемуарной прозы русского зарубежья первой волны): автореф. дис. … канд. филол. наук. Владивосток, 2004.. С другой стороны, как утверждает, например, в своем автореферате Н.Н. Кознова, мемуары могут впитывать в себя другие жанры, пересекаясь и отчасти сливаясь с ними: «Выводы о мемуарной прозе, сделанные в свое время Л. Я. Гинзбург, приводят к общему знаменателю поиски ученых в области мемуарных жанровых образований: мемуары давно стали «синтезом источников и традиций», впитав в себя опыт классических жанров, что не мешает, однако, признавать их «не канонической литературой», стоящей «за пределами правил». Нам близка мысль о синкретичной структуре мемуаристики, метажанровой природе мемуарной прозы. Мемуары, находясь на пересечении литературных традиций, впитали в себя истоки многих художественных и документальных жанров: автобиографической повести, исторического романа, хроники, романа-биографии, очерка, дневника, путевых заметок, эссе и др». Кознова Н. Н. Мемуары русских писателей-эмигрантов первой волны: концепции истории и типология форм повествования: автореф. дис. … доктора филол. наук. М.: 2011.