И подобно тому, как тайна грехопадения своими корнями уходила в свободу, так и тайна искупления и спасения также приводили к свободе. С той лишь разницей, что если первая раскрывалась как свобода отпадения и греха, «дурно направленная», злая свобода, то вторая, прошедшая испытание распятия, представала уже совершенно иной, соединенной с божественной любовью и просветленной ею и потому ставшей подлинной и высшей свободой. «Человек после Христа есть уже новая тварь, ведающая новую свободу» [16, с. 157]. Потому что «истина, явленная как жертва и любовь, без насилия делает нас свободными, она создает новую, высшую свободу» [20, с. 123].
Именно через эту, просветленную и преображенную любовью свободу, и происходит «слияние» человека с Христом, свершается обожение человеческой природы, осуществляется искупление и спасение мира и человека, возвращение творения к Творцу. «Христос есть единственная и неповторимая точка соединения божеского и человеческого; только однажды в истории мира можно было увидеть Бога во плоти, притронуться к Нему, прикоснуться к Его телу, ощутить Его близость. Только через Христа отношение человека к Богу становится интимным, через Христа Бог стал родным и близким человеку» [21, с. 155-156].
Бог явился миру во плоти, в образе Бога-Человека, и тем самым не только открыл Себя человеку, но и - что Бердяев усиленно подчеркивает и обращает на это особое внимание - Он открыл человеку и тайну его высшего происхождения, тайну его собственной - божественной - природы, открыл в человеке образ Божий. И подобно тому, как в Христе сливаются Бог и Человек и Он становится «единственной и неповторимой точкой соединения» божественного и человеческого, так и в человеке соединяются «как бы две природы» и он также предстает «точкой пересечения» двух миров, двух планов бытия [5, с. 13]. И теперь окончательно открывается человеку, что он «не только от мира сего, но и от мира иного», не только от необходимости, но и от свободы, не только от природы, но и от Бога [16, с. 80].
В нем также присутствует «божественный элемент», божественное начало. Поэтому человек и несет в себе не только образ человеческий, но и образ Божий. Причем диалектика божественного и человеческого здесь такова, что образ человеческий проявляется в человеке лишь в той мере, в какой осуществляется в нем образ Божий, или, говоря другими словами, человек «делается человеком» только через раскрытие в себе божественного начала, и лишь в той мере, в какой это ему удается. «В Христе человек получил не только божественную, но и человеческую силу, стал вполне и до конца человеком, духовным существом, Новым и вечным Адамом» [20, с. 217]. «Личность только тогда и есть личность человеческая, когда она есть личность богочеловеческая» [12, с. 27]. Это и есть, согласно Бердяеву, тайна богочеловечности. Здесь, уверен философ, и скрыты «все загадки и тайны» человека, и прежде всего - тайна его творческой природы и его творческого призвания в мире.
В силу именно этого богоподобия человеческая природа - («не наша грешная, падшая, ветхая природа, - уточняет свою мысль автор, - а духовная, небесная, чистая человеческая природа») [20, с. 134. - Курсив мой. - А.К] - возносится до жизни Божественной, благодаря чему и становится возможной «встреча» Бога и человека. Отношения между Богом-Отцом и Богом-Сыном, согласно мифологеме, переносятся теперь и на человека и выливаются в отношения между Богом и человеком. И отношения эти предстают как «страстная драма», в центре которых стоит Христос - Сын божий и Сын человеческой, через которого - и при посредстве которого - и осуществляются эти отношения. Христос потому и оказывается «центральной точкой» этой богочеловеческой мистерии, что в Его лике не только объединяются две природы, но через них соединяются и две тайны, два встречных движения, идущих от Бога к человеку и от человека к Богу и раскрывающих смысл самой мистерии, а одновременно и тайну антропогонического процесса: рождение в Боге Человека и рождение в человеке Бога. В этой формуле и будет резюмирована основная идея бердяевской мифологемы, основное её зерно, главный её нерв.
«Поистине, в образе Христа совершилось рождение Бога в Человеке и рождение Человека в Боге, в этой тайне осуществилась свободная любовь между Богом и Человеком, и не только в совершенстве открылся Бог, но и в совершенстве открылся человек, открылся для Бога впервые совершенный человек, как ответ на движение Божье» [15, с. 45].
Эта глубочайшая внутренняя мистерия самой Божественной жизни таинственным образом отражается во всей внешней истории человечества. Ибо Христос, - как Сын Божий и Сын Человеческий, - является внутренней духовной связью этих двух судеб и через Него эти планы бытия перестают быть разделенными и чуждыми друг другу, но становятся «соединенными и тождественными». Само божественное, метафизическое становится человеческим, историческим, а человеческое и историческое - божественным и метафизическим. «Небесная история делается земной историей, земная история постигается как момент небесной» [15, с. 47]. Поэтому историческая судьба человека становится понятной и раскрывается до конца во всей своей глубине только через явление Христа. «Христос и есть глубочайшая мистическая и метафизическая основа и источник истории, драматической, трагической судьбы ее. К Нему идет и от Него идет Божественное страстное движение и мировое человеческое страстное движение» [15, с. 46]. Через Христа открывается человеку откровение Бога и через Христа же открывается Богу ответное движение человека. Через это встречное движение и свершается и Божественная и человеческая история, и раскрывается смысл человеческой судьбы, человеческого предназначения в мире.
Душа человеческая тоскует по Богу. Она ищет своего высшего бытия, стремится к своему источнику жизни, на свою духовную родину. Но искание человеком Бога оказывается одновременно и исканием самого себя, своей человечности, своего подлинно человеческого - а значит и богочеловеческого - образа. «Человеческая душа мучается родовыми муками, в ней рождается Бог. И рождение Бога в человеческой душе есть подлинное рождение человека» [20, с. 133]. Это и есть, говорит Бердяев, не что иное, как проявление откровения, идущего от Бога, движение от Бога к человеку, Его ответ на человеческую тоску по Богу.
Однако у этого религиозного первофеномена есть и другая сторона, другое движение, в котором раскрывается уже совсем иная тоска, - тоска Бога по человеку, по тому, чтобы «человек родился» и отобразил бы Его образ. И подобно тому, как основной мыслью человека является мысль о Боге, так и основной мыслью Бога является мысль о человеке. Отсюда и вытекало убеждение Бердяева в том, что Бог есть тема человеческая, человек же есть тема божественная. Бог тоскует по человеку и ждет от него ответа на свой Божественный зов. И человек отвечает Богу. «Рождение человека в Боге, - подчеркивает философ, - и есть его ответ на Божью тоску. Это и есть движение от человека к Богу»[20, с. 134].
Смысл этого движения, согласно логике мифологемы, в том и заключается, что именно в нем открывается подлинная природа человека, его высшее призвание и предназначение. Ибо ответить «своему Другому» он может только на языке этого Другого. Но этот Другой есть Бог. Бог же есть Творец. Следовательно, ответить Творцу может только творящий. Говорить на языке Творца и означает говорить на языке творчества. Отобразить в себе образ Творца может только творец. Поэтому первоначальная мистерия бытия, мистерия рождения Бога в человеке и рождения человека в Боге, на нашем несовершенном языке, как подчеркивает Бердяев, и означает не что иное как ожидание и потребность Бога в ответном творческом акте человека. «Бог ждет от человека творческого акта как ответа человека на творческий акт Бога» [14, с. 457]. И что, следовательно, человек есть не только грешник, - чего Бердяев никогда не отрицал, но постоянно подчеркивал, что сознание греха и даже спасение не есть цель и смысл его жизни, а лишь «момент пути», - но прежде всего творец [11, с. 286]. Поэтому подлинно взаимным «ответом» на Божественный зов Творца, соответствующим и происхождению человека, и его природе, и его предназначению, может быть, согласно твердому убеждению философа, только творчество человека .
Однако именно в этом взаимодействии, - от Бога к человеку и от человека к Богу, - без которого невозможно осуществление ни Божественной, ни человеческой истории, и заключается, по мнению Бердяева, вся сложность и драматизм исторического процесса. Если бы история была основана только на движении от Бога к человеку, т.е. на одном Божественном откровении, то она, убежден автор, не была бы «столь трагичной» [15, с. 45], потому что в этом случае она неизбежно превратилась бы в неподвижное, статичное, «совершенное царство Божие», в царство предопределенной гармонии, где не было бы места никакому процессу, никакому развитию с его неизбежными конфликтами и непримиримыми противоречиями, и как следствие: «тогда не было бы и мировой трагедии» [20, с. 134] . Но в таком случае не было бы и самой мировой истории. Ибо для Бердяева такие понятия как мировая история и трагедия совершенно неразделимы. И чтобы первая могла состояться в ней обязательно участие самого человека («Царство Божие неосуществимо без человека, без участи самого творения. Самовластие на небе есть такая же неправда, как и на земле. Царство Божье есть царство Богочеловеческое…») [20, с.134]. Но именно участие «самого творения» и вносит динамику и драматизм в совершающийся мировой процесс.
«Вся сложность исторического процесса заключается во взаимодействии... этих двух откровений, потому что история есть не только план откровения Божьего, но и ответное откровение самого человека, и потому история есть такая страшная, такая сложная трагедия» [15, с. 45].
И тайна этой трагедии уходит своими конями в тайну свободы. Трагедия мировой истории, согласно Бердяеву, тем и обусловлена, что тайна свободы есть тайна не только свершающегося откровения Бога, но также и тайна того, что свершается ответное откровение человека, дерзание свободной человеческой воли, через которое человек только и раскрывает свою природу и осуществляет свое предназначение и свою судьбу. Именно поэтому свободное дерзание человека так желательно Богу и Он так мучительно ожидает его от самого человека. «Мир потому и зачался, что Бог изначально возжелал свободы» [15, с. 46]. «В свободе скрыта тайна мира. Бог захотел свободы, и отсюда произошла трагедия мира» [14, с. 300]. И если бы Бог не возжелал этой свободы и не ждал от человека его свободного действия, и если бы человек не был способен к свободному творческому дерзанию, то Богочеловеческая мистерия не могла бы состояться. А это значит, что не было бы ни мировой трагедии, ни самого исторического процесса…
«Только потому мировой процесс есть страшная трагедия, …только потому в центре истории стоит распятие, крест, на котором распят Сын Божий, только потому в центре стоит страдание Бога, что поистине, Бог захотел свободы, что первоначальная мистерия мира, первоначальная драма мира есть мистерия и драма свободы в отношениях между Богом и Его Другим, тем, кого Бог любит и кем хочет быть любим, и лишь в свободе - смысл этой любви. Эта первоначальная, рационально непостижимая, в своем первоисточнике совершенно иррациональная, ни на что несводимая свобода, и есть разгадка трагедии мировой истории» [15, с. 46].
Ибо только в этой свободе, согласно Бердяеву, и возможно свершение взаимного встречного движения от Бога к человеку и от человека к Богу. Она и есть «источник возникновения» этого движения и вырастающего из него внутреннего конфликта, внутренне изживаемого противоречия, в ней «задана» судьба мира. И если, подчеркивает автор, понимать само Божественное бытие, изначальную мистерию жизни как мистерию свободной любви, как мистерию и драму свободы, то станет очевидно, что трагедия мировой истории является лишь манифестацией того, что судьба мира задана в непостижимой тайне свободы, которая и породила все страдания и муки мировой и человеческой жизни. Правда, отмечает при этом Бердяев, все эти страдания и муки могли бы быть легко устранены Богом, Его могущественной волей («прекращены Божественным принуждением»), однако тогда человек был бы лишен свободы выбора, что противоречило бы самой воле Бога о свершении человеческой судьбы в свободе и любви. Поэтому судьба человека, в той мере, в какой она свершается - и может свершаться - только в свободе, неизбежно становится трагической (ср.: «Окончательное вытеснение трагического в жизни есть окончательное вытеснение свободы») [3, с. 426].
Более того, трагизм этот усиливается еще и тем, что свобода, как заостряет свою мысль Бердяев, сама по себе, еще не дает никаких гарантий в благополучном разрешении этой драмы. Ибо свобода, согласно его концепции, заключает в себе «такое иррациональное начало», которое не дает «никакой внутренней гарантии» того, что свет победит тьму, что «божественно заданная тема» будет разрешена и что будет дан ответ на «заданную Богом тему» о любви и свободе. Свобода может быть роковой. Она может повести человека «путями тьмы», которые неизбежно ведут к «истреблению» бытия и уничтожению самого человека.
И человек, как мы уже знаем, пошел именно этим путем, который и привел его отнюдь не к богочеловеческому взаимодействию, но к богоборческому противостоянию. Он возжаждал абсолютной свободы и самостоятельности и стал утверждать свою человеческую стихию вне религиозного освящения, вне Бога, без Бога и против Бога, пока, наконец, объявив себя «высшей святыней», не поставил себя на место самого Бога. Но согласно экзистенциальной диалектике божественного и человеческого, в той мере, в какой человек «убивал» Бога, в той мере он «убивал» в себе и образ Божий, то есть «убивал» в себе и человека, пока не оказался перед роковой чертой собственного самоуничтожения. «Человек пошел путем автономного самоопределения, самоопределение перешло в самоутверждение, самоутверждение привело к самоистреблению человека. Такова трагедия новой истории» [9, с. 480].