Гуманизм окончательно убедил людей нового времени, что все бытие ограничивается лишь «территорией этого мира» и что ничего кроме этого мира больше не существует. И это тем более льстило самолюбию человека, что давало ему возможность возвысить и обоготворить самого себя. «Отрицание Бога, иного мира и всего трансцендентного признали достаточным основанием для того пафоса, по которому человек божествен, человек имеет бесконечные права, человеку предстоит блестящее будущее» [21, с. 168]. Началась эпоха самоутверждения «безбожного человечества», эпоха безрелигиозного гуманизма. Человек признал себя существом не только самостоятельным и самодостаточным, но и высшим. «Отвергли всякую сверхчеловеческую святыню; человека и человеческое признали высшей святыней» [21, с. 168].
Но чем больше человек возносил и обожествлял себя, тем дальше он удалялся от Бога, пока, наконец, на место Богочеловека не был окончательно поставлен Человеко-бог. Человек сам стал богом, но Бога как высшего начала не стало. Однако, утверждая самодостаточность человека, перерастающую в «самонадеянность», гуманизм на самом деле не только не возвышал его (хотя был уверен в обратном), но напротив, «принижал» человека, потому что отказался признавать его существом высшего, Божественного происхождения, перестал утверждать его небесную, духовную родину. Тем самым, по существу, гуманизм «понизил ранг человека» [15, с. 109]. Поэтому-то гуманизм, по мнению Бердяева, в основе своей и оказался ложной антропологией, ибо утверждался в «отпадении» от Бога и в нем была скрыта роковая диалектика, неизбежно несущая с собой опасность истребления человека и влекущая его к своей конечной судьбе [20, с. 145]. Ибо утверждение человека как начала высшего, окончательного и абсолютного, как бога, и приводит к разрушению человека. Как нам уже известно, по твердому убеждению Бердяева, понять человека можно только из того, что выше его, человек не выводим из низшего («Из низшего не могло родиться высшее») [16, с. 80]. Но выше человека только Бог. Поэтому человек может быть объяснен только из Бога. Отсюда и вытекало его утверждение, что путь к человеку есть путь к Богу, а путь к Богу и есть путь к человеку. И разрывание этой нерасторжимой связи, превознесение одного из ее начал неизбежно приводит не только к умалению и унижению другого, но одновременно и к разрушению самого превозносимого начала, так как последнее также не может существовать вне этой связи.
«Но лишь только отвергается Бог и обоготворяется человек, человек падает ниже человеческого, ибо человек стоит на высоте лишь как образ и подобие высшего божественного бытия, он подлинно человек, когда он сыновен Богу» [16, с. 104].
Природа человека двойственная: она несет в себе одновременно и образ Бога и образ зверя. И когда человек отвергает в себе образ Божий, он тем самым отдает себя во власть низшим стихиям, стихиям «подчеловеческим», «нечеловеческим», позволяя возобладать в себе «образу звериному», и поэтому теряет в себе образ Божий, а значит - и собственно человеческий. Ибо достоинство человека, уверен Бердяев, утверждение его подлинной человечности в том и проявляется, чтобы «не подчиняться тому, что ниже его». «В этом тайна человеческого существования: оно доказывает существование высшего, чем человек, и в этом достоинство человека» [23, с. 299]. Только принадлежность человека к этому высшему божественному началу и делает его «вполне человеком» [23, с. 145-146, 299; 5, с. 94, 118, 125 и др.; 8, с. 193].
Поэтому, подчеркивает Бердяев, если мы действительно желаем постичь подлинную природу человека, то мы ни в коем случае не должны ставить вопрос о человеке независимо от вопроса о Боге [23, с. 297]. Ибо если путь к человеку не приводит к Богу, то этот путь не приведет и к человеку. «Если нет Бога, то нет и человека» [9, с. 413]. «Если есть только человек, то нет и человека, нет ничего» [20, с. 136]. Именно поэтому человек никогда не может - и не должен - противопоставляться Богу. Богу может быть противопоставлен только дьявол. «Религии Христа противоположна лишь религия антихриста» [9, с. 413-414].. Ибо Богочеловеку противостоит не человек, а Человеко-бог, то есть человек, поставивший себя на место Бога. А это и есть дьявол, кесарь, антихрист. «Антихрист и есть окончательное истребление человека как образа и подобия божественного бытия» [16, с. 107].
Так, согласно Бердяеву, раскрывается в истории роковая, трагическая диалектика гуманизма: безбожное самоутверждение человека неизбежно переходит в его самоистребление, а ничем не ограниченная свободная игра человеческих сил, не подчиненная высшей цели, ведет к «иссяканию» творческих сил [15, с. 110]. Гуманизм перерождается в антигуманизм и приводит к отрицанию человека, что свидетельствует об окончательном кризисе антропологического сознания. «Ренессансный гуманизм начал утверждать самодостаточность человека и разрыв с вечной истиной христианства, и в этом была его неправда. Отсюда пошла вся трагедия новой истории…» [8, с. 184].
Образ человека «пошатнулся» и начал разлагаться, так и не успев раскрыться в полной мере. «Нашему времени, - с тревогой констатировал Бердяев, - свойственна бестиальная жестокость к человеку, и она поразительна тем, что обнаруживается на вершинах рафинированной человечности, когда новая сострадательность, казалось бы, сделала невозможным старые формы варварской жестокости» [18, с. 325]. Это и подводило его вплотную к постановке в достаточно острой форме парадоксального на первый взгляд вопроса: «будет ли то существо, которому принадлежит будущее, по-прежнему называться человеком?» [18, с. 324]. И вопрос был далеко не праздным (впрочем, он и сегодня продолжает оставаться отнюдь не менее, - если еще не более - актуальным). Ибо процесс дегуманизации проник буквально во все сферы человеческих отношений, во все области культуры. И результаты его уже тогда были поистине драматическими. «Человек, - резюмировал Бердяев, - перестал быть не только высшей ценностью, но и вообще перестал быть ценностью » [18, с. 324. - Курсив мой. - А. К].
И подобный - по существу «клинический» - диагноз звучал уже как окончательный приговор. Если человек перестал быть хоть какой-то ценностью, то это значит, что он вообще перестал быть , человека как образа и подобия божественного бытия не стало. И знаменитые слова «Бог умер» получили в устах Бердяева свое логическое завершение - теперь и «Человек умер». И в системе координат его богочеловеческой метафизики подобный результат представлялся не только вполне ожидаемым, но и неизбежным. Ибо главный его постулат - и одновременно безошибочный критерий - работал безотказно: «Если нет Бога, то нет и человека». И с точки зрения антропологической гуманизм закончился полным крахом. Он не оправдал своих блестящих обещаний и возлагавшихся на него бесконечных надежд и упований, которыми он буквально прельщал и вводил в искушение человека нового времени. Результаты его оказались прямо противоположными его намерениям. Это и есть то, что Гегель называл иронией истории, иронией трагической, и что на языке Бердяева означало «трагическую неудачу». Гуманизм не удался, он завершился трагедией. «Мы видим в плодах новой истории странную и таинственную трагедию человеческой судьбы» [15, с. 120]. «Судьба гуманизма и есть великая трагедия человека, ищущего антропологического откровения» [16, с. 104]. «Таков трагический результат, - резюмировал философ, - всей новой истории, трагическая её неудача» [15, с. 142].
Однако для Бердяева «неудача» гуманизма отнюдь не означала его бессмысленности. Напротив, его трагическая судьба была для него полна смысла и знамений. Человечество должно было пройти через гуманистическое сознание. Ибо гуманизм явился «великим испытанием» свободы и творческих сил человека. Через гуманизм в муках рождалась его творческая активность, идущая «снизу вверх, а не сверху вниз», т.е. уже от человека к Богу, а не только от Бога к человеку. И с этой своей стороны гуманизм должен стать неотъемлемой частью религии Богочеловечества, но только именно «частью», так как последняя предполагает веру не только в человека, но и в Бога. Однако и в данном отношении в гуманизме также проявилась своя (хотя и отрицательная) правда: он лишний раз подтвердил ту истину, что положительное учение о человеке может быть создано только через раскрытие идеи Бога, что подлинная антропология предполагает соответствующую христологию и без последней первая неизбежно перерождается в антихристологию.
С другой стороны, трагедия гуманизма лишила человека самоуверенности и самодовольства, освободила его от иллюзий самодостаточности и самообожествления и приоткрыла ближайшую перспективу его возможного «бесславного конца». На вершине кризиса гуманистической антропологии, благодаря гениальным прозрениям Ф. Достоевского и Ф. Ницше, человечеству как никогда прежде со всей очевидностью приоткрылась проблема человеческого конца - проблема антихриста [16, с. 107]. Человек наконец-то пришел к осознанию того, что он лицом к лицу поставлен перед последней дилеммой: либо он увидит абсолютного человека в Христе и осознает себя христологически, либо он увидит его в антихристе и осознает себя антихристологически [20, с. 148]. Поэтому выход из кризиса гуманизма виделся Бердяеву соответственно в двух прямо противоположных направлениях: «вверх» или «вниз», к богочеловечности или к богозверинности [18, с. 324]. Но это - теоретически. Практически же, наблюдения над современной ему жизнью приводили философа к неутешительным выводам, все более питая и без того усиливавшийся с годами его исторический пессимизм. Он вынужден был признать, что в первом направлении, к богочеловечеству, идут «лишь немногие», тогда как к богозверинности, к бестиализму идет подавляющее большинство.
«Мы вступаем, - констатировал Бердяев, - в бесчеловечное царство, царство бесчеловечности, бесчеловечности не фактической только, которая всегда была велика, а принципиальной. <…> Бестиализм есть варварство внутри уже утончившейся цивилизации, это совсем не есть старое натуральное, здоровое варварство. Тут атавизм варварских инстинктов преломлен в цивилизации и потому имеет патологический характер» [18, с. 325].
Это и заставляло его выдвинуть на одно из первых мест разработку новой антропологии, антропологии подлинно религиозной, только и способной разрешить сложившийся кризис человека. «Преодоление столкновения идеи Богочеловека и человекобога должно во всей ясности и полноте поставить религиозный вопрос о человеке» [20, с. 147]. Перед лицом надвигающейся бестиализации и угрожающего образа антихриста, грозящих человеку опасностью окончательно попасть во власть анти-христологии, новое религиозное сознание - в качестве одного из ведущих представителей которого и выступал философ - должно, по его мнению, дать положительный ответ на религиозную муку человека о себе самом и раскрыть, наконец, в полной мере все заключенные в христианстве возможности. Тем более что беспомощность христианства перед современной трагедией человека Бердяев видел именно в нераскрытости христианской антропологии.
Однако для него это совсем не означало возврата назад, к старым формам исторического христианства. «После Ницше и Достоевского, - подтверждает Бердяев свои намерения, - нет уже возврата к старому, ни к старой христианской антропологии, ни к старой гуманистической антропологии» [16, с. 106]. Ибо последние в одинаковой мере не сумели вместить всей богочеловеческой полноты и христианской истины о человеке. Представления о нем оказались неполными и односторонними, а потому - искаженными. Святоотеческое сознание выработало христологию, но не сумело создать соответствующей антропологии. Гуманистическое же сознание, напротив, разработало свою антропологию, но не создало соответствующей христологии. И если в первом случае Бог оказался без человека, то во втором - человек остался без Бога. Христологическая истина о целостном человеке оказалась, таким образом, разорванной: «исполнялась то заповедь любви к Богу без заповеди любви к человеку, - и тогда искажалась сама любовь к Богу; то заповедь любви к человеку без заповеди любви к Богу, - и тогда искажалась сама любовь к человеку» [20, с. 145]. Бог и человек были противопоставлены друг другу и оказались как бы по разные стороны баррикад (отсюда, по мнению Бердяева, и берут свое начало самые различные формы атеизма). Божественное начало стало утверждаться против человеческого, человеческое - против божественного. «Бог стал как бы врагом человека, человек же врагом Бога» [8, с. 184]. И результаты такого противостояния были уже слишком хорошо известны, чтобы можно было продолжать и дальше идти по этому же пути.
После всего случившегося с человеком, оказавшимся буквально на краю пропасти, в двух шагах от своей собственной гибели, когда над ним нависла опасность самоуничтожения, становилась все более очевидной та простая истина, что эти два начала - Бог и человек, божественное и человеческое - должны быть объединены, ибо являются лишь различными сторонами единого целого, имя которого Богочеловек, Богочеловечество, и что постигнуты они могут быть каждое только в этом своем единстве, через свое другое и в соотнесении с этим другим, и поэтому только как неразрывное целое. «Назревает сознание, - констатировал философ, - что правда о человеке может быть открыта и утверждена лишь вместе с правдой о Боге, что истинный гуманизм заключается в религии Богочеловечества. Все острее чувствует современный человек, что безбожный гуманизм - бесчеловечен» [21, с. 169].
Подобное понимание проблемы и должно было найти свое осуществление в новом учении Бердяева о человеке - «положительной христианской антропологии», которая, по его глубокому убеждению, могла быть только антропологией христологической. «Подлинная, глубинная антропология и есть раскрытие христологии человека» [5, с. 120]. Ибо только такая - богочеловеческая - антропология, уверен философ, и способна раскрыть подлинную природу человека и оправдать его призвание в мире. «Новая христологическая антропология, - резюмировал Бердяев, - и должна открыть тайну о творческом призвании человека и тем самым дать высший религиозный смысл творческим порывам человека» [16, с. 108; ср.: 8, с. 186]. Это и составляло главную задачу созданной им антропологии.
В вопросе постижения творческой природы и творческого предназначения человека исходным пунктом для Бердяева стал «мировой факт» явления Христа. И для религиозного мыслителя подобная исходная позиция была столь же естественной, сколь и необходимой. Философ был глубоко убежден в том, что единственным ключом к подлинному пониманию человеческой природы может быть только откровение о Христе. «Лишь во Христе разрешается проблема человека» [6, с. 37]. Ибо только откровение о Христе, согласно Бердяеву, и «бросает свет на тайну человеческой личности» [12, с. 30].
Подлинная природа человека, ее онтологическая основа и глубина, только потому и могут быть раскрыты и обоснованы на откровении о Христе, что Христос был явлением Бого-Человека. Это значит, что Христос был не только совершенным Богом, но также, - что в данном случае для Бердяева было даже более важным выделить и подчеркнуть, - и совершенным Человеком, соединяющим в себе два начала, две природы - божественную и человеческую, указывая тем самым и на их внутреннюю неразрывную связь. Именно в этой двуединой природе Христа, как полагал философ, и была скрыта тайна о человеке и его первородстве, тайна «лика человеческого».