Система школьного преподавания - это важный инструмент для формирования национального института литературы, но она скорее по своему функционалу вторична, так как является своеобразной «группой поддержки» создателей новых культурных смыслов, воспроизводя их. Мы попытаемся рассмотреть вопрос литературного канона как проблему, существующую за пределами школьного канона и связанную с гипотетическими конструктами институализированного читателя. При расхождениях между русским и украинским школьным каноном можно наблюдать типологическую схожесть в отношении литературной репутации Гоголя в пространстве Больших канонов.
Беря в исследовательский оборот теорию сильного автора Г. Блума, мы можем выявить следы Пушкина и Шевченко в литературной репутации Гоголя. Само вхождение Гоголя в оба литературных канона сопровождалось разными типами отношений со старшими коллегами по цеху. Элемент канонического соперничества, но не в плоскости личных отношений, а в плоскости размышлений сторонних наблюдателей об их роли в отечественном литературном процессе, можно отметить между Гоголем и Пушкиным. Согласно справедливому замечанию И. Розанова «Бог-отец» литературного пантеона - В.Г. Белинский. Комплексное рассмотрение это замечание получает в работе А. Вдовина, который определяет В.Г. Белинского как «организатора» русской словесности 1830-1840-х гг. [58. С. 2190]. Наблюдения современного исследователя связаны с литературнокритической деятельностью «неистового Виссариона». Именно Белинский обозначил завершение пушкинского периода в русской словесности («литературную смерть» Пушкина) и присвоил Гоголю статус «глава литературы». Такой почетный статус от Белинского Гоголь получает как автор «Вечеров» и «Миргорода» [Там же. С. 34-52]. Но к тому времени, когда «неистовый Виссарион» в последнем литературно-критическом обзоре лишил Гоголя титула «глава литературы», сам Гоголь уже достаточно активно сформировал о себе миф с элементом трикстерского сюжета как о непосредственном наследнике Пушкина. Открыто обыгрываемое писательское самозванство Гоголя было связано с его признанием о щедрости Пушкина на сюжеты, из которых выросли комедия «Ревизор» и поэма «Мертвые души».
Иначе выглядят основания для вхождения Гоголя в украинский национальный канон. В.Я. Звиняцковский отмечает, что первоначальная инициатива включения Гоголя в украинское культурное пространство принадлежала Шевченко, который на тот момент обладал уже бесспорным поэтическим авторитетом: «Тарасу Шевченко канонизированный украинский Гоголь, в качестве его «великого друга и брата», был необходим именно для полноты канона рождающейся украинской литературы» [4]. В процессе этой канонизации Шевченко созидает репутацию Гоголя как автора «Вечеров» и «Миргорода», типичного «украинского романтика», чтящего старинную казацкую «волю» [4]. Как можно заметить, на начальном этапе включения Гоголя как в русский, так и в украинский канон осуществляется внутрицеховая канонизация. Институциональные читатели в лице литературного критика - Белинского и первого поэта нации - Шевченко ввели Гоголя в литературный пантеон. В целом их выбор прошел проверку временем, но в то же самое время подверглось корректировке обоснование присутствия Гоголя на обоих литературных иконостасах на рубеже XX и XXI вв.
Литературный юбилей как социальный жанр занимает особое место среди остальных коммеморативных практик. Всего в истории юбилейных практик, как российских, так и украинских, можно выделить три периода.
Первый период - это дореволюционные коммеморативные практики, связанные с установкой памятников писателям и проведением по этому поводу торжественных мероприятий. В случае с пантеоном русских писателей точкой отсчёта становятся пушкинские торжества 1880 г. Пушкинский памятник открывает страницу «памятникам гражданским лицам, условно говоря, учителям» [59. С. 8-9]. Причем установка Пушкинского памятника в 1880 г. сопровождается торжественными мероприятиями, в которых начинает оформляться ритуальный сценарий будущих юбилейных праздников. Как отмечает М. Левит, «сам тип “литературного праздника” был заимствован из-за границы и восходил, по меньшей мере, к знаменитому Шекспировскому юбилею, проведенному в 1769 г. Д. Гарриком и впоследствии служившему образцом для других подобных празднеств, которые к 1880 г. стали обычными на сцене европейской культуры» [60. С. 8].
Установка юбилейных памятников Пушкину в украинском простран- стве происходит на фоне усилившейся языковой ассимиляции, которая не носила массовый характер на практике, но была достаточно четко прописана в правительственных документах властей Российской империи. В 1880 г. была предпринята попытка пересмотра Эмского указа, который, несмотря на отсутствие единства российской бюрократии в подходе к «украинскому вопросу», не был изменен. Более того, в царствование Александра III цензурная политика в отношении украинских изданий стала более жесткой, и, как следствие, Эмский указ оставался в силе вплоть до революции 1905 г. [45].
В продолжение разговора о Пушкине как о сердце русского канона следует упомянуть об отмене юбилея Шевченко в 1914 г. Это решение было обусловлено целым рядом фактов биографии Шевченко, в том числе участием в Кирилло-Мефодиевском обществе, члены которого подверглись репрессиям со стороны царского правительства. Причем, как отмечает А. Л. Миллер, жестокость наказания Шевченко во многом была связана не только с его членством в братстве, но и с авторством стихов, звучавших оскорбительно для царской семьи. Их Николай I воспринял как личную неблагодарность «холопа», выкупленного при его участии из крепостной зависимости. Но можно заметить, что отмена юбилея имела и знаковый характер в ситуации нарастания украинского национализма в этот период.
Так обозначилось вмешательство «поля власти» в «поле литературы». Оно во многом стало реакцией на запуск механизма литературного кано- ностроительства как в русском, так и украинском варианте.
Второй период - это советские культурные практики, сформировавшие свой регламент литературного юбилея.
Юбилейные ритуальные практики писателей на Украине, как и в других союзных республиках, в этот период складываются в достаточно своеобразных условиях.
С одной стороны, в 1920-ех- первой половине 1930-х гг. осуществляется политика «коренизации», в рамках которой одной из главенствующих тенденций стала украинизация пространства, административно подчинённого УССР. Именно в это время в рамках осуществляемой «культурной революции» созидается пантеон национальных писателей союзных республик. На Украине таковым стал культ Шевченко. Именно его советская культурная политика определила на роль классика украинской литературы.
С другой стороны, с конца 1930-х гг. заканчивается политика «империи положительной деятельности» (Т. Мартин), которая теперь клонится к «реабилитации» русской культуры и повышению её статуса и значения во всем СССР. В этом смысле глубинный символический смысл имеет пышное празднование Пушкинского юбилея в 1937 г. Гоголевский юбилей в 1952 г., посвященный 100-летию со дня смерти, тоже прошел с необычайным размахом. Советским правительством была сделана ставка на сатирическое перо писателя. Д.Р. Невская в своей статье приводит отрывок из статьи газеты «Правда», в которой настойчиво подчеркивается, что Гоголь вслед за Пушкиным посвятил свой талант разоблачению уродств эксплуататорского строя [18. С. 130]. В целом юбилейная логика этого периода явила очевидное «присвоение» русских классиков XIX в. для политической пропаганды.
Третий период связан с возрождением традиции литературного юбилея в начале 2000-х гг. после затишья постперестроечной эпохи, ставшего реакцией на идеологически нагруженные советские примеры чрезмерного использования этого социокультурного конструкта. В данной ситуации реактуализации прежних культурных практик безусловно произошли жанровые трансформации юбилея. В обеих странах проявляется реставрационная тенденция «огосударствления юбилеев» и использования их в политических целях.
Нновой вехой российской практики прахднования литературных юбилеев можно опять считать юбилей Пушкина, который с грандиозным размахом отмечался в 1999 г. Масштабное чествование «солнца русской поэзии», достигшее общенационального размаха, стало логическим продолжением Указа Президента РФ «О 200-летии со дня рождения А. С. Пушкина и установлении Пушкинского дня России». В этом контексте вновь актуализировались управленческие механизмы подготовки юбилеев классиков: составление плана мероприятий специально организуемыми комитетами и его реализация на средства государственного бюджета.
Форма юбилея имеет не меньшее значение и для украинского пространства. Но акцент больше смещен в сторону исторических и политических деятелей, избираемых «полем власти» для конструирования национальной идентичности. Этот вектор вполне очевиден в ситуации обретения Украиной государственной независимости и изначального дистанцирования от интеграционных тенденций на пространстве СНГ. В случае же с литературным юбилеем в лидерах - Шевченко, определяемый как главный певец независимой Украины. Вполне очевидно, что фигура Кобзаря является ключевой в нациестроительной идее украинского литературного канона.
Гоголевский 200-летний юбилей в 2009 г. стал не только событием государственной важности для России и Украины, но и приобрел мировое значение. Юбилейный год был объявлен ЮНЕСКО Годом Гоголя. Но несмотря на это масштабирование статуса виновника торжества, дискуссии в СМИ как российских, так и украинских были сфокусированы на вопросах именно межнационального подтекста грядущего события: Гоголь русский или украинский писатель, юбилей русского и украинского классика будет отмечаться, совместно или раздельно будут праздновать Россия и Украина и т. д. В этом смысле политическое и культурное реноме Гоголя попало в поле крайне напряженных политических отношений между Россией и Украиной. Гоголевский юбилей стал оружием в информационной войне между двумя странами особенно в 2009 г. В случае с обоими национальными контекстами происходило увеличение символического политического капитала Гоголя, нужного для «поля власти». В итоге Гоголь в свой 200-летний юбилей, как и любой другой писатель русской и украинской литературы, попал не только под струю очищения своей литературной репутации от вульгарных социологических идеологем, но и в ситуацию смысловой ревизии реноме классика, входящего в национальный литературный канон. Естественным образом фигура Гоголя, обладающего пограничным этнокультурным статусом, оказалась на стыке двух канонов - русского и украинского. В пространстве юбилейных российских практик вопрос о возможности исключения Гоголя на основании его польско-украинских корней не поднимался. Особую сложность приобрел вопрос украинского канона, как уже было нами отмечено выше, в силу необходимости его формирования в ситуации опоры на национальную идентичность при формировании государственной идеи современной Украины.
Предъюбилейные украинские дискуссии порой балансировали на грани между украинизацией и деукраинизацией Гоголя. События гоголевского 200-летнего юбилея, проявившийся вокруг них смысловой континуум стали логическим продолжением не юбилейных событий 1952 г., а именно 100-летнего гоголевского юбилея. Первого юбилея, который обозначил ключевую черту гоголевской литературной репутации, связанной с его этнокультурной раздвоенностью [18]. Украинская мысль, формирующая репутацию Гоголя в плоскости, отстоящей от советской интерпретации, происходит в диаспоре украинской эмиграции. Достаточно подробное и объективное освещение этот срез украинской гоголианы получил в обзорных статьях Ю.В. Барабаша [61-65]. Общий пафос этой диаспоральной версии гоголевской репутации - это сосредоточенность на раздвоенности Гоголя, которая рассматривается и как беда, и как вина писателя, и изучение факта этой раздвоенности происходит в фокусе вопросов украинской национальной идентичности.
В период 200-летнего юбилея вопрос гоголевской культурной и этнической идентичности приобретает масштаб научной проблемы в свете популярности постколониальных исследований. В этом смысле именно научный институциональный контекст стремится предложить объективную интерпретацию культурно-языковой пограничности Гоголя. Как отмечает Ю. В. Барабаш, вся история украинской гуманитаристики, посвященной гоголевскому вопросу, начиная от украинского «эмигрантского», продолжая «диаспоральным» контекстом и завершая современными научными штудиями, постоянно колеблется в пространстве между «антиколониальными», «колониальными» и «постколониальными» версиями прочтения гоголевской дихотомии [64]. Но по факту все не так благополучно, как хотелось бы. В обзорных статьях, посвященных гоголевским штудиям юбилейного периода [5, 6, 66, 67], обозначились разные тенденции украинского и российского гоголеведения. Ведущие научные центры по изучению гоголевского наследия - это Гоголевский центр в Нежинском государственном университете им. Николая Гоголя (Украина, г. Нежин) и Дом Гоголя (Россия, г. Москва). С переменным успехом в современной напряженной политической ситуации центры стараются сохранить научные связи. Редким исключением является проведение совместной 14-й Международной конференции «XIV Гоголевские чтения: Творчество Гоголя в диалоге культур», которая состоялась в 2014 г. В остальном же состав участников ежегодных гоголевских конференций обоих центров однороден: российский исследователь - «редкая птица» в программе украинских гоголевских чтений, и наоборот.
Тематический диапазон конференции высвечивает разницу между «го- голеведением» и «гоголезнавством». В силу вполне очевидных причин особое место в работе ежегодных нежинских чтений занимает секция «Гоголь и украинская культура / литература». И. Булкина отмечает, что пик интереса к «украинскости» Гоголя обозначился в научной украинской го- голиане в череде юбилейных конференций: «Излишняя ангажированность современного украинского гоголеведения, его сосредоточенность на проблемах не столько историко-литературных, сколько национальных, перенос современных культурных и политических категорий в совершенно иного порядка исторический контекст не лучшим образом сказываются на качестве работ украинских литературоведов» [66]. В то же время И.И. Колесник подчеркивает, что базовый недостаток российского гоголеведения - абстрактный анализ и оценка гоголевского творчества в отрыве от национальных корней и почвы писателя [67. С. 138]. Очевидно, что украинский вопрос - это не центральный вопрос российских гоголеведов. В конференциях Дома Гоголя акцент делается на масштабности и феноменальности творчества Гоголя - его вписанности в мировое культурное пространство и отзвуках его наследия в различных контекстах (славянский, современная культура, русское зарубежье, общественная мысль и проч.). В общем, говорить о приобретении в научном контексте единого либо русского, либо украинского ключа для расшифровки гоголевского пограничного культурного статуса не приходится. На текущий момент можно обозначить лишь возможную перспективу разработки постколониального российско- украинского гоголеведения.