М. Л Гаспаров
Мифологическая Греция Катулла
m
13 Катулл |
193 |
М. Л. Гаспаров
писавший стихов) обзывал их всех вместе взятых «новые стихотворцы» (по-гречески — Tjeotetoi, что звучало почти как «модернисты») и «подголоски Евфориона» (антиохийского подражателя александрийской вычур-
ности) — впрочем, эти отзывы относятся |
ко времени |
|
уже после смерти Катулла («К Аттику», VII, 2, 1; |
||
«Оратор», 161; «Тускуланские беседы», III, 45). |
||
При всем усердии этих римских |
подражателей'алек- |
|
сандрийских вкусов, произведения |
у них |
получались |
во многом непохожие на образцы. Главных различий было два — в форме и в содержании.
В форме идеалом александрийских поэтов была архаическая простота: они стремились как бы освободить воображаемую исконную простоту и ясность от приевшихся наслоений позднейших эпох. Ученая сложность и вычурность служила этому лишь как бы оттеняющим комментарием. Для римлян такая игра в архаику была невозможна. Промежуточных эпох за спиною у них не было: архаика для них была не в отдалении, а рядом, не в умозрительной прелести, а в наглядной грубости, приходилось не возрождать ее, а бороться с ней. Поэтому вместо стихов о сельской буколической экзотике они писали о городской досужей современности,— и простота у них получалась не изысканной, а естественной, не ученой, а разговорной. Ученая усложненность и умиляющая простота переставали оттенять друг друга, разрывались и расходились в разные стороны. Катулл подражал и простоте и сложности александрийцев, но совместить этого не мог: простота пересиливала в мелких стихотворениях, сложность — в больших. Оттого позднейшие филологи и расчленили с такой легкостью Катулла ученого и Катулла «непосредственного», Ошибка была
Поэзия Катулла
лишь в том, что «настоящим» Катуллом объявили только последнего, а на самом деле настоящими были оба.
Разница в содержании вытекала из разницы в форме. Культ архаической простоты означал, что александрийские поэты писали о предметах отдаленных, о мифических героях (как Каллимах), сказочных пастухах (как Феокрит) и потешном простонародье (как Герод), но только не о себе самих. Для разговора от собственного лица они оставляли только самый мелкий жанр, эпиграмму,— именно потому, что здесь в четы- рех-восьми строчках и речи не могло быть о выражении какого-нибудь реального, сложного чувства,— только о его частице, осколке, моменте. Римляне, обративши средства новой поэзии не на архаику, а на современность, вынуждены были писать именно о себе самих. Легкие формы александрийской поэзии сразу дрогнули под тяжестью усилий, которыми складывалась римская «столичность». Эпиграмма стала тесна, потребовалась элегия; шутливая любовь стала мала, начала сочиняться большая и страстная. Александрийские поэты, обремененные вековой культурой, искали в стихах простоты; римские поэты, лишь вчера расставшись с первобытной простонародностью, искали в стихах сложности. Там как бы взрослые играли в детей, здесь как бы дети играли во взрослых. А в таком сравнении в выигрыше оказывались дети. Для сверстников Катулла греческая культура была не только школой слов, но и школой чувств. И вышел из нее не только Катулл — ученый, но и Катулл — влюбленный.
13* |
195 |
М. Л. Гаспаров
4
Через двести лет после Катулла ритор Апулей, автор «Золотого осла», обвиненный перед судом в чернокнижии и развратном поведении, заявил в своей защитной речи, что если он и упоминал в своих стихах реальных лиц, то только под вымышленными именами, как «Катулл называл Лесбией Клодию, а Тицид'а Метеллу Периллой, а Проперций под именем Кинфии скрывал Гостию, а у Тибулла была Плания на уме и Делия на языке» («Апология», 10). Это был поэтический этикет: вымышленными именами пользовались, во-первых, чтобы не сглазить, а во-вторых, чтобы не скомпрометировать воспеваемое лицо. И это была психологическая игра с самим собой: она подчеркивала, что поэзия и жизнь — вещи разные, и что в стихах поэт пишет не столько о том, что с ним было, сколько о том, что он хотел бы, чтобы с ним было.
Ни Метелла, ни Кинфия, ни Плания ближе нам неизвестны; но катулловская Клодия оказалась известной. Это была дама из высшего сенатского сословия,
один ее брат был консул |
и славился |
как взяточник, |
|
другой — народный трибун |
и |
славился как демагог, |
|
муж ее Метелл — тоже консул |
и (как |
мы видели) на- |
|
местник Предальпийской Галлии, родная ее сестра бы- |
||||
ла за полководцем Лукуллом, сводная — за самим Пом- |
||||
пеем |
(едва ли не о ней — эпиграмма Катулла № ИЗ), |
|||
все три сестры были известны распутным поведени- |
||||
ем, |
а |
сама |
Клодия — больше всех. Ей |
не повезло: в |
56 |
г., |
уже |
вдовою, она обвинила своего |
молодого лю- |
бовника Целия Руфа |
(адресата катулловского № 58) |
в попытке отравить |
ее, защитником Целия выступил |
196