Материал: Катулл. Избранные стихотворения

М. Л. Гаспаров

ных впечатлений в стихах Катулла мы не видим: о Малой Азии говорится только в грустной элегии над могилой погребенного там Катуллова брата (№ 101) да в маленькой поэме о фригийском религиозном герое Аттисе, которую можно было написать и не выезжая из Рима (№ 63). Зато о возвращении на родину он пишет радостно и живо: «Пора домой, Катулл; разойдемся по домам, спутники!» (№ 46) «Кораблик мой, по каким только морям ты не нес меня из Азии в Верону!» (№ 4) «Как счастлив я вернуться на свою виллу на озерном берегу!» (№ 31). Но и этот эпизод не обходится без раздражающих неприятностей: Катулл надеялся разжиться в этой поездке, а начальник не дал ему такой возможности (№ 10); и вот, встретясь с такими же искателями удачи, своими друзьями

восторгу (реже). На этом фоне и вырисовывается во всех своих разветвлениях та лирическая тема, которая позднейшему читателю представляется у Катулла главной — любовь к Лесбии.

Нет нужды считать Лесбию единственной (или «единственной настоящей») любовью Катулла и относить к ней все, какие возможно, безымянные любовные упомипапия в его стихах. Лесбия упоминается по имени в 13 стихотворениях Катулла, не более того. Но и они дают гамму любовных переживаний, достаточную, чтобы ближние потомки учились по ним

№

Поэзия Катулла

писать о любви, а дальние запи.мались реконструкцией Катуллова романа.

Вот восторженное любование пздалп: «Лесбия, только я тебя увижу, как весь обмираю,— верпо, это от праздности!» (№ 51; концовка в высшей степени неожпдапная, и мы к пей еще вернемся). Вот ликование безмятежного сладострастия: «Лесбия, будем целоваться, пе считая поцелуев,— чтоб не сглазили!» «Лесбия, будем целоваться, считая поцелуи до бесконечности,— чтоб не сглазили!» (№ 5 и 7). Вот чувства дополняются рассуждениями: «Квиптпя — и та хороша

(№ 83). Вот ревность: «Лесбия предпочитает мне дру-

Вот страдания отвергнутого, который не может подавить любви: «Я тебя любил, Лесбия, не как любовницу, а как родную; по теперь я знаю тебя, и хоть люблю, но уже не так по-доброму» (№ 72); «До того ты мепя довела, что уже пе могу по-доброму, по не могу и пе любить» (№ 75). И наконец: «Лесбия, так когда-то мной любимая, блудит теперь по подворотням!» (№ 58).

К этому ряду примыкает еще десяток стихотворепий; имя красавицы в них не упомянуто, но перекличка мотивов привязывает их к предыдущим. Безмятежность; «Ах, милый воробышек, над которым милая

163

М. Л. Гаспаров

развлекает свое томление!» (№ 2); «Бедный воробышек, ты умер, и глазки милой теперь заплаканы!» (№ 3). Разочарование: «Милая клянется мне в верно- сти—по такие клятвы писаны на воде» (№ 70); «Милая предлагает мне любовь па всю жизнь — о, если бы она могла исполнить обещание!» (№ 109). «Не могу сказать дурного слова о милой: если б мог, мне

Душевные страдания: «И ненавижу и люблю одновре-

друзья: пусть надрывает всех своих любовников, но

Так круг чувств, знакомый нам по прежним стихам Катулла — ликующий восторг и яростный гнев,— расширяется двумя новыми: это трудное размышление и изнуряющая тоска. Они подхватываются в еще немногих стихотворениях (романтические филологи охотно представляли их «последними строками» Катулла): «Тяжко жить! лучший друг мучит больше всех» (№ 73); «Корпифиций, плохо твоему Катуллу, а ты и не утешишь!» (№ 38); «Альфеп, пе ты ли побуждал меня к любви, а теперь покинул в беде?» (№ 30). Они перекликаются с двумя стихотворениями памяти мертвых: одно — памяти брата над его могилою на чужбине (№ 101), другое — на смерть жены Кальва с утешением другу (№ 96). А на скрещении этих двух тем, любовной и погребальной, вырастает самое боль-

164

Поэзия Катулла

шое из лирических стихотворений Катулла — элегия к Аллию (№ 68), которая начинается горем о брате, а потом вклинивает горе о брате в середину воспо-

вершенно, казалось бы, необязательным мифом о Лаодамии.

С этим мифом мы переходим к последней части сатулловского творчества — к «большим стихотворениям», или «ученым стихотворениям», занимающим

(№ 62); с ними перекликается короткий гимн Диапе (№34), тоже стилизованный иод обрядовую песшо. Это покамест все же Цроизведения лирические. Далее следует уже упоминавшаяся маленькая поэма о фригий-

ла, мифологическая поэма о свадьбе Пелея и Фетиды, половину которой, впрочем, занимает вставка с пере-

шинства читателей вопрос: «зачем лирик Катулл это писал?» И, наконец, произведение не личное и даже не безличное, а паписаппое как бы дважды от чужого лица: переведенная из греческого поэта Каллимаха элегия, паписаииая от лица волос александрийской царицы Береиики, обращенных в одноименное созвездие (№ 66, с сопроводительным стихотворением № 65). По объему эти большие вещи составляют почти поло-

165

М. Л. Гаспаров

вину всего катулловского корпуса. Но в традиционные представления о Катулле-лирике опи решительно не укладывались, и филологи прошлого века от них отворачивались: считалось, что это досадная дань великого поэта мелким модам своего века, только и всего.

не один, а три Катулла: Катулл бранный, Катулл ученый и Катулл влюбленный. Читатели нового времени привыкли замечать из них только одного: последнего. Нам же предстоит всмотреться, как связываются эти три лика между собой и как складывается из них, если можно так выразиться, Катулл настоящий?

2

Наименее понятен для нынешнего читателя первый Катулл — бранный и ругательпый. Обилие п топ таких Стихов пытались объяснять по-разному. Говорили, что это проявление юношеской несдержанности; говорили, что это избыток южного темперамента; говорили (и говорят), что это выражение общественного кризиса, сопутствуемого жестоким разочарованием во всех традиционных ценностях. Все эти объяснения недостаточны. Для того чтобы такие стихи могли писаться, читаться и цениться, необходима совсем

слово для понимания этой ситуации подсказывает сам Катулл: это «праздность», «досуг» (по-латыпи «otium») в той самой концовке стихотворения N° 51, которая кажется современному читателю неожиданной и расхолаживающей:

166