Материал: kaptsev_va_transformatsiia_obraza_sovremennogo_pisatelia_ot

Заверив Быкова в том, что конец света неизбежен, но случится точно не сегодня, я снова перехватываю инициативу» [31, с. 48].

Оба образа, связанные с фобиями Быкова, приводят к главной теме беседы. Поскольку Быков – это писатель, то определяющей становится тема взаимоотношений писателя и власти. Писатель-интеллигент – это политический оппозиционер, который чаще всего власть критикует.

Как и в интервью с Сорокиным, последний абзац выводит нас из придуманного пространства и наполняет его жизненным содержанием: «За пару дней до нашей встречи президент Путин устроил прессконференцию в Интернете. Быков с возмущением вспоминает вопрос о пробуждении Ктулху: «Это доказывает лишь то, что поводом для флешмобства может стать любое сочетание букв, и все будут перемигиваться и хихикать – типа посвященные. Вот слово “жопа” меня почему-то очень смешит. <…> К пробуждению жопы я отношусь с энтузиазмом» [31, с. 48]. Таким образом, брутальная избыточность натуры Быкова выразила свое отношение к власти. «Ктулху» и его телесное «отражение» занимают свое почетное место в предложенном ассоциативном ряду. Свою боязнь смерти и неприятие власти «избыточный» Быков подвергает принципу карнавального травестирования, когда одержать победу над «злом» можно только через его высмеивание.

Автор интервью заканчивает коллаж своего героя. Громоздкий, сотканный из противоречий и необычайно живой и естественный образ: эпикуреец и маньерист, человек странной внешности и сомнительной национальности, любит покушать в русской пельменной и определяет собственное «еврейство» в чрезмерном обожании женского пола, любит острые ощущения, не обходит стороной «запретные» темы.

На наш взгляд, эти два интервью Кормильцева являются частями общего авторского замысла и дают повод говорить о «мире как тексте», в котором создается «карнавальное тело» современного русского писателя. Именно такое сложение противоположностей можно рассматривать как целостный образ современного русского писателя, представленный как карнавальный диалог «верха» и «низа»: интеллектуальная сдержанность и нарочитая брутальность, очевидные признаки породы и внутренний космополитизм, образ писателя аристократа в стильном костюме, гламурного затворника и образ демократа-разночинца, который и зимой может прийти на выступление в шортах, наличие строгой нормы и стиля в общении и лексическое безобразие.

По сути, Кормильцев делает обоих писателей героями литературоцентрического пространства и окружает их деталями, которые начинают выполнять доминирующие функции – разные предпочтения в быту и стиле жизни, разное отношение к себе, разное место встречи (испанское

84

МЕДИЙНЫЕ ДЕФИНИЦИИ ОБРАЗА ПИСАТЕЛЯ В ЭПОХУ МАССКУЛЬТОВЫХ СИМУЛЯКРОВ

Социокультурные условия для создания медийного имиджа

Впредыдущей главе мы на примере конкретных оппозиций говорили о поэтапном распадении статуса и формировании новых условий для рождения писателя как медиаперсоны. Теперь рассмотрим медийный имидж как частную стратегию пребывания писателя в современном литературном процессе.

В1990-е гг. литературная среда перестает существовать в оппозиции «свой – чужой», однако сам процесс не обретает какой-либо целостности. На это имеются две причины. Первая выражается в утрате глобальной цели русской литературы как противостояния системе, которая на самом деле являлась средством для духовного саморазвития как общества, так

исамой литературы. Здесь следует говорить об инакомыслии как общественном идеале, своего рода социокультурном единомыслии. С утратой своего «официального» врага русская интеллигенция оказалась на свое­ образном перепутье. Вторая проблема связана с проникновением постмодернистских черт в массовое сознание и создание его симулякра в современной культуре. Таким образом, распадение целостности происходит на двух ключевых уровнях – социально-политическом и духовно-нравствен- ном. Литература стремительно теряет свой наставнический статус в обществе. Завершается эпоха литературоцентризма, когда ответы ожидались от писателя. Новый медийный формат общества, когда на мироощущение, систему ценностей человека оказывает влияние не слово (к тому же художественное), а современные визуальные технологии, глобальное виртуальное пространство. Современного человека следует определить как интернет-пользователя и как зрителя. Качественный литературный текст

становится слишком сложной и целостной картиной современной действительности, чтобы вызвать полноценную читательскую рефлексию.

86

В целом это было непростое десятилетие, которое явило немало парадоксов. В 1990 г. Вик. Ерофеев в статье «Поминки по русской литературе» объявил о завершении эпохи гиперморализма в русской литературе и определении на первые роли эстетического компонента. Положение это выглядит довольно спорным и основывается на личном стремлении писателя провести постмодернистскую революцию в русской литературе и преподнести ей в качестве главного ценностного ориентира «цветы зла». Однако Вик. Ерофеев замечает еще одну определяющую тенденцию – процесс распадения целостного образа писателя и упразднение «общественного статуса». Круглый стол журнала «Знамя» прошел в 1999 г. под заголовком «Современная литература: Ноев ковчег?»

Этот процесс занял последнее десятилетие XX в. Ни власть, ни общество не видели в писателе духовного лидера, самодостаточного носителя общественного идеала: первая пыталась использовать писателя в качестве политического персонажа, другое адаптировалось к новой системе, где роль ценностей заменяют симулякры. Непривычное для русской литературы определение: писатель – частное лицо.

Если в 1990-е гг. мы наблюдаем эклектическое распадение образа писателя на национально-просветительский миф, политическое и публицистическое присутствие писателя в обществе, то к началу 2000-х гг. происходит окончательная индивидуализация образа современного писателя, а его традиционная модель восприятия в обществе подошла к своему завершению. В этот период безальтернативно завершается распадение статуса на множество частных вариантов, возникает пространство для самостоятельного выбора и построения медийного имиджа. Прежний целостный образ в чем-то уподобляется постмодернистскому коллажу с бесчисленным количеством вариантов собственного прочтения. Наступает эпоха персонифицированного плюрализма, когда сам писатель как личность определяет вариант своего позиционирования в обществе и информационном пространстве. Именно в СМИ возникают идеальные условия для мифотворчества. Меняются критерии выбора. Писатель сам решает, насколько тесной будет его интеграция с медиа, степень своего присутствия и медийный имидж. Целостный образ писателя не только становится эклектичным, но и получает новые оппозиции внутри себя. Так, одна из ключевых проблем – это изменение критериев качества литературного произведения. К этому времени многие беллетристы серьезно полагают, что в сложившейся ситуации рейтинг становится одним из главных критериев качества литературного произведения.

Утрата статуса писателя в обществе связана напрямую с тем, что сама литература перестает быть «учебником жизни». Наступает период частных взаимоотношений писателя и читателя: писатель реализует себя, читатель

87

выбирает его произведения в соответствии со своим вкусом и предпочтениями. При этом «учительство» может проявляться в самых неожиданных формах. Общество потребления основывается на стабильности и традиционных ценностях. Этим объясняется востребованность современных детективов, которые представляют понятную и предсказуемую для читателя действительность, высшей точкой которой становится совпадение моральной установки произведения с нравственным императивом обывателя: преступник разоблачен, локальное зло наказано. Говорить об эстетических достоинствах не приходится, поскольку читатель получает свой «заказ» – развлечение с благополучным финалом и ненавязчивым дидактизмом. Отметим, что эклектичным становится не только образ писателя, но и образ самого литературного произведения. Так, происходит ряд парадоксальных соединений, которые еще несколько десятилетий назад было трудно себе представить. Традиция духовного наставничества была настолько мощной

иустоявшейся, что ее было нельзя (да и незачем) разрушить простой декларацией. Более того, она получает неожиданную трансформацию даже в массовой литературе. Исследователь Н. Шроом отмечает: «Парадоксально, но именно русская массовая литература 90-х годов сохранила и утвердила нравственно-эстетические ценности, уничтоженные элитарной постмодернистской “литературой зла”» [74, с. 27]. Согласимся, что читатель поставлен в условия довольно странного и во многом предсказуемого выбора.

Вопрос в том, что современная интеллектуальная литература так и не сумела утвердиться в статусе новой классики. Создается впечатление, что во многом она попросту забывает о читателе. А читатель отвечает ей взаимностью. Данная литература занимает маргинальную нишу для критиков

иценителей, однако и близко не подходит по своему влиянию к традиционному образу. Проблема качественного текста как нравственно-эстетиче- ского феномена – это одна из наиболее актуальных проблем современной литературы. Мы видим, что массовая литература гораздо более адаптировала концептуальные задачи русской классики, став ее симулякром.

Впоследнее десятилетие меняется роль критика в литературном процессе. В данном контексте прежде всего оценивается, насколько реально он влияет на объемы продаж произведения, становясь для него своего рода рекламным агентом. В это время идет установка на «новый беллетризм», т. е. своего рода компромиссный вариант некого универсального с точки зрения читательского интереса литературного произведения, которое будет интересно как интеллектуалу, так и массовому читателю. Это также можно назвать масскультовой рецепцией постмодернизма, где «мир как текст» должен сложиться в новую литературную универсалию.

Всовременном литературном пространстве персона автора, ее узнавание у читателя играет определяющую роль при выборе литературного произведения. В данном случае преимущества медийной популярности

88