После его смерти были найдены записки, которые составили целое философское сочинение, условно названное «К самому себе», или «Наедине с собой». Дело в том, что Марк Аврелий нп скем е делился этими своими философскими мыслями. В своих размышлениях Марк Аврелий обращался только к самому себе как воображаемому собеседнику. Фактически Марк Аврелий занмался самовнушением.
Мировоззрение Марка Аврелия противоречиво. Оно сочетает в себе очень острое осознание бренности, скоротечности и неновости жизни и проповедь необходимости быть дечятельным, энергичным и справедливым государственным деятелем. Пожалуй, ни у кого не проявилось с такой силой противоречие между философской надвременностью и практическим погружением в эту самую временность, как в силу его общественного поожения это произошло у Марка Аврелия.
Марк Аврелий кК никто другой остро чувствовал течение времени. Краткость человеческой жизни. Смертность человека. Его мгновенность в бесконечном временном потоке. «Время есть река…стремительный поток. Лишь появится что-нибудь, как уже проносится мимо, но проносится и другое, и вновь на виду первое» (VI, 43).
как никто другой остро осознавал Марк Аврелий ничтожество всего: «Ничтожна жизнь каждого, ничтожен тот уголок земли, где он живет» (III, 10). «Вся земля есть только точка», - говорит он самому себе (VI, 40). Тщетна надежда остаться надолго в памяти потомства: «Ничтожна и самая долгая слава посмертная; она держится лишь в нескольких кратковечных поколениях людей, не знающих самих себя, не то что тех, кто давно опочил» (III. 10). «Все кратковременно и вскоре начинает походить на миф, а затем предается и полному забвению. И я еще говорю о людях, в свое время окруженных необычным ореолом. Что же касается остальных, то стоит им испустить дух, чтобы «не стало о них и помину». Что же такое вечная слава? - сущая суета» (IV, 33).
Античный мир действительно кончается в его времена. Смутное время породило Плотина. Диоклетиан собрал империю. Но это была совсем другая империя. принципат сменился доминатом. Это откровенный, а не эпизодический, как было во времена Ранней империи, восточный деспотизм. Вскоре после своего возрождения римская империя примет христианство. И начнется новая эпоха - эпоха окончательного заката античной культуры и эпоха расцвета христианской культуры.
У Марка Аврелия есть совокупность несомненных для него нравственных ценностей. Он говорит о том, что лучшее в жизни «справедливость, истина, благоразумие, мужество» (III,6).
У Марка Аврелия есть положительный идеал человека. Это существо «мужественное, зрелое, преданное интересам государства». Это римлянин. Это существо, облеченное властью, которое чувствует себя на посту и которое «с легким сердцем ждет вызова оставить жизнь» (III. 5). Это существо, которое видит «мудрость исключительно в справедливой деятельности» (IV, 37).
А говоря точнее, человек в понимании Марка Аврелия тройственен: у него есть (1) тело - оно бренно, (2) душа или, что не совсем то же, «проявление жизненной силы» и (3) руководящее начало, знаменитый стоический гегемоникон, то, что Марк Аврелий называет разумом в человеке, его гением, его божеством.
Здесь говорится о душе, но неясно, будет ли эта душа жить после смерти, или же она сольется с мировой душой. Интересно, что Марк Аврелий допускает на миг возможность полной смерти, ведь надо быть готовым ко всему: «Душе. готовой ко всему, не трудно будет, если понадобится, расстаться с телом все равно ждет ли ее угашение, рассеянное или новая жизнь» (XI, 3). Он допускает, что нет богов и промысла («если нет богов и промысла» (II, 11), но тут же, как бы испугавшись, отбрасывает это предположение, говоря: «Если же богов е существует, или им нет дела до людей, то что за смысл мне жить в мире, где нет богов или нет промысла?» (II. 11). Нет, возражает сам себе император, «боги существуют и проявляют заботливость по отношению к людям».
Подобно многим стоикам, Марк Аврелий верил в единство бытия, в органическую включенность человека в окружающий мир, животворящий космический огонь, в круговорот жизни и бессмертие души через воплощение ее в новом существе:
Как часть целого пришел ты в эту жизнь и после смерти вновь обретешь жизнь в том, что уже однажды произвело тебя на свет, вернее, посредством некоего преобразования вновь взойдешь, подобно ростку жизни.
Итак, позднестоическая этика представляется на первый взгляд очень близкой христианской. Сенека считался “дядей” христианства, а христианский богослов Августин Аврелий (Блаженный) преподносит христианам в качестве образца жизнь Марка Аврелия.
Действительно, первые три века новой эры характеризуются параллельным существованием двух самых сильных идейных течений того времени ѕ христианства и стоицизма. Однако, несмотря на то, что оба они черпали и питались друг из друга, они не только не могли слиться в одно учение или по крайней мере мирно сосуществовать, но и неизбежно столкнулись в смертельной схватке. Так, глава стоиков Марк Аврелий вошел в историю как один из самых рьяных и жестоких гонителей христиан.
Существенное отличие этики стоицизма от христианского учения состояло в том, что они в основе своей различны по природе. Природа первого ѕ человеческая; природа второго ѕ Божественная. Стоицизм, как и вся античная философия, есть разноголосица “умствований” мудрецов. Христианство же есть религия Откровения Бога человеку.
С другой стороны, христианство как религия, созданная людьми, имеет два основных идейных источника: это ветхозаветный иудаизм и античная философия, в первую очередь платонизм (в Православии) и аристотелизм (в католицизме и протестантизме).
О противостоянии христианства и языческой античной философии мы читаем уже в пятой книге Евангелия ѕ Деяниях Апостолов. Здесь повествуется о том, как Апостол Павел, будучи со своей миссионерской проповедью в Афинах в 50-х годах I столетия, участвовал в споре с эпикурейцами и стоиками в ареопаге (совете старейшин).
В своей речи к философам Павел затронул три существеннейших для христианкой веры положения, являющихся догматическими.
Во-первых, он противопоставил языческим идолам греков учение о живом Боге, сотворившим все сущее:
Афиняне! по всему вижу я, что вы как бы особенно набожны; Ибо, проходя и осматривая ваши святыни, я нашел и жертвенник, на котором написано: “неведомому Богу”. Сего-то, Которого вы, не зная, чтите, я проповедую вам:
Бог, сотворивший мир и все, что в нем, Он, будучи Господом неба и земли, не в рукотворных храмах живет И не требует служения рук человеческих, как бы имеющий в чем-либо нужду, Сам дал всему жизнь и дыхание и все;...
...Итак мы, будучи родом Божиим, не должны думать, что Божество подобно золоту, или серебру, или камню, получившему образ от искусства и вымысла человеческого.
Во-вторых, Апостол проповедует эллинам новую христианскую антропологию, учение о человеке как образе Божьем, о генетическом единстве всех людей и о зависимости человека от Бога:
От одной крови Он произвел весь род человеческий для обитания по всему лицу земли, назначив предопределенные времена и пределы их обитанию, Дабы они не искали Бога, не ощутят ли Его, и не найдут ли, хотя Он и не далеко от каждого из нас: Ибо мы Им живем и движемся и существуем, как е некоторые из ваших стихотворцев говорили “мы Его и род”.
Наконец, третий момент речи Павла касался учению о покаянии, втором, Пришествии Христа и воскресении мертвых:
Итак, оставляя времена неведения, Бог ныне повелевает людям всем повсюду покаяться; Ибо Он назначил день, в который будет праведно судить вселенную, посредством предопределенного им Мужа, подав удостоверение всем, воскресив Его из мертвых (Деяния, 17: 22 - 31).
В итоге эллины, за исключением единиц, так и не приняли духа Христова учения. Апостол Павел, как и все остальные ученики Иисуса, пали жертвой непонимания и преследования со стороны римских властей. И тем не менее христианство, испытавшее тяжесть и скорбь трехсотлетних гонений, победило. Оно оказалось более живучим, чем все языческие античные учения, вместе взятые.
Причины этого видятся, в том, что христиане, в отличие от эллинов и римлян, обладали уникальной мощной организацией, удерживающей их всех вместе ѕ Церковью.
Наконец, важный момент заключается в том, что все учения античности были ориентированы на полисную замкнутость, потом на национальную исключительность. В самом широком охвате философия стоиков могла рассматриваться как государственная, имперская идеология. Христианство же, проповедующее тезис, согласно которому перед Богом нет “ни эллина, ни иудея, ни раба, ни свободного”, стало религией интернациональной и интерсоциальной, объединяющей под свои знамена всех ѕ от рабов до императоров.
Все это привело к тому, что к началу IV столетия христианство превратилось в главную духовную силу сначала римской империи, а вскоре и всей Европы. И уже не было к тому времени ни одного конкурирующего учения, которое хоть сколько-нибудь могло соперничать с ним.
Пифагорейские платоники
Во времена Ранней Римской империи происходит вторичная конвергенция пифагореизма и платонизма.
Для классического пифагореизма характерен мировоззренческий дуализм. когда за начало всего сущего принимается не одно какое-нибудь начало, а два: предел (перас) и беспредельное, и неопределенное (апейрон).
Далее, пифагорейцы исходили во многом из орфической теогонии, а согласно одной из версий орфизма хронос порождает эфир-хаос, от которого происходит некое «мировое яйцо», находящееся внутри хаоса, то есть надо думать, эфир собирается внутри пустоты как кое-то сгущение. из него и образуется космос (Ир-украшение, украшенный мир). Мировое, предкосмическое яйцо - это нечто эфирное, а значит, светлое. Это также мужское. Окружающий «яйцо» хаос как зияние - темное и женское образование.
Поэтому у орфиков мужское и светлое относится к одному ряду, а женское и темное - к другому.
Пифагорейцы же отождествили живое «яйцо» орфиков с пределом, а окружающую это «яйцо» пустоту как темный хаос - с беспредельным. апейроном. Это значит, что орфический. мифологический, сексуально-биологический дуализм был осмыслен пифагорейцами в категориях зарождающейся философии.
Так сложились два ряда: А) предел, доброе, светлое и Б) беспредельное, злое, женское, темное. К первому ряду отнесли также и правое, потому что в мифологическом мировоззрении правое обычно связывается с благом, а левое - со злом.
Вдыхаемая «мировым яйцом» пустота, окружающая зарождающийся космос как хаос, делает возможным развитие из яйца зародыша, и в конце концов рождается орфический Фанес. А от него происходит все остальное, прежде всего - сам космос. Это биологическое развитие зародыша было осмыслено пифагорейцами абстрактно. как расчленение на части некоего первичноединого, что дает уже выход в геометрическую картину мира. «Яйцо единое, пустота - многое. Единое сосуществует со многим изначально. Итак, мы имеем два ряда: предел, единое, правое. мужское. светлое. доброе и беспредельное, многое. левое. женское, темное, злое.
С таким пифагореизмом стал сближаться поздний, «неклассический» платонизм. Если «классический» платонизм учил, что первичны идеи, а числа лишь посредники между идеями и вещами, то «неклассический» платонизм стал учить, что сами идеи производны от чисел, а числа, в свою очередь, производны от единого (в чем этот платонизм был согласен с новым пифагореизмом).
Итак, у пифагорейцев и Платона одно начало одинаковое - единое, а второе разое6 у пифагорейцев беспредельное, или неопределенное (апейрон), а у Платона - диада, двоица, большое и малое, апейрон же вторичен по отношению к диаде, производен из нее. Разница небольшая, и Феофраст в своей «метафизике» приписывает учение о диаде (двоице) равно и пифагорейцам, и Платону, объясняя диаду, двоицу как то, в чем заключается «беспредельность, беспорядочность и всякая, так сказать, бесформенность в себе» (Мковельский А. Досократики. Ч. 3. Казань, С. 720.
До сих пор «единое» выражалось в оригинале древнегреческим словом «хен» (hen). Но позднее пифагорейцы стали заменять это единое другим единым, выражаемым в оригинале словом monas (монас, отсюда монада). Впервые монада появляется, если этот фрагмент подлинный, уже у Филолая. Согласно Ямвлиху, Филолай думал, что начало всего монада. Это V в. до н.э.
В IV в. до н.э. развитие пифагореизма и платонизма прерывается, если е считать платонизмом академический скептицизм Аркесилая и Карнеада с их последователями и если не принимать гипотезу шведского ученого Холгера Теслефа, утверждающего, что и в III, и в IV вв. до н.э. в Южной Италии продолжала существовать замкнутая пифагорейская школа с центром в Таренте и с филиалами в Метапонте, Регии и в других южноиталийских городах.