свою заметку своему тренеру, она была естественно о баскетболе. Тренер сказал: «Ты написал? Я не верю!» Мой юношеский имидж старшеклассника никак не совпадал с имиджем ученого мальчика, который пишет в газету заметки.
Дальше я не поступил в МГУ, провалил экзамен; потом ушел в армию и служил на границе. И тут-то во мне писательский зуд проснулся уже окончательно.
Застава, на которой я служил, обычная линейная застава – там человек сорок служило. Она в масштабах округа, в котором я был, приняла какое-то гипертрофированное значение, поскольку я писал в каждом номере окружной газеты. У меня была заметки о заставе, а так как вокруг заставы ничего не было, то я писал о своей заставе, находя все новые и новые темы. Интересно, что застав было сотни, но в каждом номере появлялась мои заметки именно об этой заставе.
Потом все было проще. Я приехал со службы, поступил в университет, очень быстро ушел на заочное отделение и стал работать в замечательной газете, абсолютно не провинциальной, причем, давшей миру и стране массу журналистов. Это была «Вечерняя Одесса».
В то время я учился в Одесском университете и после второго курса ушел на заочное, работая в «Вечерней Одессе». Ну вот, собственно говоря, с Одессой у меня связаны самые замечательные воспоминания, с людьми, с которыми я работал, с учителями, которые мне много объяснили и про жизнь, и про газету. Но я себя отношу к таким «генетическим» журналистам, которых не научили журналистике, а у которых в генах это все заложено.
За свою карьеру, наверное, самую большую личную популярность я получил в Одессе, потому что какое-то время продолжительное время я работал в газете фельетонистом.
Что такое фельетонист для Одессы – это понятно! Это выше народный герой, чем писатель, чем моряк, чем футболист… Меня узнавали на улице! Это была полномасштабная популярность. Она распространялась на моего папу, на моих друзей.
Юра Макаров, известный капитан команды КВН, который стал потом чемпионом страны, уехал потом в Москву работать в «Известиях», а меня назначили на его место и таким образом административно меня сделали моментально знаменитым.
А потом я уехал в Москву, работал сначала в «Известиях» (очень короткое время), а потом большая группа известинцев во главе с Егором Яковлевым ушла делать «Московские новости».
И вот, собственно говоря, с этого момента, с августа 1986-го года, я работал в «Московских новостях». И надо сказать, что в «Новостях»-то я прошел все должности, миновал только отдел культуры. Я был репортером, был политическим обозревателем, был редактором отдела экономики, был замом главного редактора, первым замом. Когда Егор Владимирович Яковлев в 1991-м году ушел в Гостелерадио, главным редактором был избран Лен Вячеславович Карпинский – такая замечательная фигура и абсолютно незаслуженно забытая, поскольку был он не только журналистом или не столько журналистом, сколько, конечно, философом, диссидентом, толкователем действительности. Но так получалось, что к моменту избрания он уже очень сильно болел. Я очень долго исполнял его обязанности, а потом уже так как-то совершенно «технически», я бы даже сказал, получилось, что эта болезнь прогрессировала, мы придумали для него почетный пост председателя редакционного совета, а главным редактором стал я.
2. Какие качества нужны были для того, чтобы быть главным редактором? Черт его знает! Я не был философом, я был, скорее, таким погруженным в газету человеком, понимавшим все это в полутонах, в нюансах, технологически ясным. Наверное , что-то еще в личности должно быть, чтобы стать главным редактором. Вот я всегда был мальчишкой, был капитаном команды, в армии я тоже был командиром. Что-то есть, наверное, что-то неочевидное…
Ну, наверное, если говорить о качествах, нужных главному редактору, то прежде всего нужно умение и понимание того, как удержать в жизни свое издание. Потому что экономический тумблер переключился, газета по-прежнему стоила пять или пятнадцать
копеек, а все цены на услуги, необходимые газете, они уже были новые, рыночные. Все, что нужно было газете, покупалось за границей – краски, бумага – все уже стоило рыночных денег, людям нужно было платить другие деньги. Все это совершил незамеченный отряд главных редакторов, которым удалось оставить в жизни свои издания.
Мы срочно обучались элементам рынка, потому что не было ни рекламных сотрудников, ни людей, понимавших это как бизнес, ни финансов, ни экономистов, специализировавшихся на медиа.
Нас пробовали учить западные специалисты, но это было смешно, потому что журналистика была производным от состояния общества, и ничего они нам дать толком не могли. Никаких гендиректоров, решающих бизнесзадачи, естественно, не было: был главный человек – главный редактор. Таким был Голембиовский в «Известиях», таким был я в «Московских новостях», таким был Александр Серафимович Потапов в «Труде».
Главный редактор был и директором и главным редактором. Только позже вот эта власть медийная разделилась на два русла – кто-то стал издателем, кто-то директором и т. д. Только потом уже потребовались некоторые изменения в закон «О печати», который тоже не учитывал…
Я отношусь к тем людям, которые всегда внутренне страдали по поводу нехватки знаний. Вообще позиция главного редактора – это позиция, где ты всегда бежишь за знаниями и никогда не успеваешь. Ты профессионально должен быть экспертом всех материалов своего издания, а они могут быть связаны с религией, наукой, с культурой, с углубленным пониманием экономики и так далее.
Что касается меня, то мне что-то дал тот круг, в котором меня жизнь провела по журналистике. Я был редактором отдела экономики когда-то в местной газете, потом в «Московских новостях». Я очень долго был корреспондентом «Известий» и у себя, и потом в «Московских новостях». Я курировал международный отдел, как заместитель главного редактора. У меня был круг уже образования такого газетного, которое мне позволяло видеть что-то более перспективно и глубоко, чем журналистам. Перечислить, что нужно главному редактору, абсолютно невозможно, потому что, наверное, очень важно, став главным редактором, понимать, что ты должен все время думать на шаг вперед. Вот делается сегодня журнал, ты погружен, естественно, в это, потому ничего нельзя пропустить мимо себя. Но ты все время думаешь на несколько номеров вперед, на несколько шагов творческих вперед. Над людьми думаешь, над моделью, над тем, какие люди тебе нужны под эту модель. Ты все время сопоставляешь то, что ты делаешь, с финансовыми возможностями издания, с неким представлением о политике издания и политике всего издательского дома, в котором ты работаешь.
Здесь ты и политик, и технолог, и всезнайка, и просто педагог, потому что самым талантливым ребятам, «генетическим» журналистам, которые приходят, которые иногда попадаются тебе, им все равно не хватает понимания двух вещей: насколько это ответственная работа, что значит слово, которое тобою выброшено в мир. И второе, чего им очень часто не хватает – что понимания того, что с окончанием и началом рабочего дня тумблер профессии не выключается. То есть ты включился в профессию, из кото рой ты выключишься, дай бог, при выходе на пенсию, но и то вряд ли. Иногда они пишут о себе как о журналисте, иногда они пишут о себе.
Очень важно сопоставлять свое издание с тем, что происходит сегодня на рынке, в мире, у конкурентов, потому что нужно очень ясно понимать: это не социальные сети времен «Огонька», а «Огонек» времен социальных сетей. Если все это ты себе ясно представляешь, то ты понимаешь реальность, в которой ты находишься.
3. Журналист – это, конечно, больше личность, потому что это все завязано очень сильно. Вот начнем с элементарнейшей вещи: не каждый человек может подойти к любому человеку и задать ему вопрос. А журналист должен уметь преодолеть этот барьер. В принципе, я считаю, что мало что изменилось вообще в профессии в принципе. Но изменились скорости, очень сильно изменились скорости! Колоссально изменилась скорость
поглощения информации. Отсюда огромные требования к «упаковке» материалов, к «упаковке» информации. Интернет вытеснил из моей профессии журнального или газетного журналиста информацию как таковую. Прийти в этот мир на страницах «Огонька» просто с информацией голой – это лучше закрыться и попрощаться с читателем, потому что есть другие носители, есть другие скорости и раз в неделю тебе с информацией делать нечего. Изменилась проблема – теперь важно, что ты даешь, кроме информации, какая твоя добавленная стоимость, что ли, к той информации, которая у тебя на руках есть.
Но остается важным и другое, может быть главное: это чувства, это какая-то боль, которая иногда очень нужна.
Потому что журналистика не может быть не обращена к человеку, такой журналистики нет. Правильная журналистика – она и умная, и сентиментальная, и сердечная, и неожиданно создающая ощущение, что это понятно только вам двоим – пишущему и читающему.
Здесь есть очень много от личного интимного общения.
МАРГАРИТА СИМОНЬЯН главный редактор телеканала «RUSSIA
TODAY»
1. Я работала в журналистике с шестнадцати лет, на телевидении с семнадцати, что, в общем, для того времени было не так удивительно, потому что это были пресловутые девяностые, когда везде были «разброд, развал и шатания». И то, что совсем юные дети приходили на телевидение и что-то учились делать, никого не удивляло, так что в двадцать я возглавила бюро ВГТРК на юге России. В мою зону ответственности входила зона от Крыма
идо Абхазии – раньше это была не Россия, но мы все это освещали. И в том числе мы ездили
ив Чечню, и в другие кавказские регионы. Очень плотно работали, мне кажется, что так напряженно, как тогда, я не работала никогда в жизни. У нас был один выходной, наверное, один раз в пару месяцев и спали мы в среднем по пять часов. В двадцать два я закончила университет, то есть я параллельно училась; училась, конечно, на журфаке, но журфак наш,
наверное, как и любой журфак, если ты не работаешь, сам по себе журналистике научить не может. Нужна практика.
Так вот, после окончания меня пригласила та же ВГТРК, в которой я работала собкором, приехать в Москву, в президентский пул. И там я тоже проработала несколько лет, мотаясь за Владимиром Путиным, тогда он был президентом, по всему миру.
И как раз тогда появилась идея у государственных мужей создать международный телеканал. Все страны озабочены продвижением информации со своей точки зрения на мир, а вот Россия как-то после коллапса Советского Союза озабочена этим не была. Но вот озаботилась, и они искали на место начальника. Конечно, нужен был человек с языком, а я училась в Америке, там школу закончила. То есть я была человеком, худо -бедно понимающим менталитет своей будущей аудитории, причем с телевизионным опытом. Для них было чрезвычайно важно, чтобы это был человек молодой, чтобы не получилось, не дай боже, в худшем смысле этого слова, советская пропаганда из этого телеканала – смешная, абсурдная, никому не нужная, которая в очередной раз будет посмешищем. Им почему-то показалось, что я, возможно, подойду по этому набору качеств на этот пост. И мне предложили. Собственно, так я и стала главным редактором.
Однако важно понять, что я точно никакой такой для себя должности никогда не добивалась и никогда в жизни не хотела быть начальником. Я хотела быть репортером, хорошим репортером. И когда я задумывалась: а вот что я буду делать дальше? Я уже репортер, в моей редакции меня ценят, все хорошо. И я, когда у меня мелькали какие -то мысли когда-то дальше когда-то стать главным редактором, то я понимала – нет, это не для меня точно.
Я не люблю командовать людьми, мне это не очень приятно, это не для меня. Но когда мне сделали это предложение, во-первых, это был канал на английском, а я давно не работала с языком, скучала по нему. И потом, когда вот такой «чэллендж», когда тебе 25 лет,
отказаться от этого, чисто психологически, невозможно. И я попробовала, и в общем мне нравится.
2. Конечно, у нас пять телевизионных редакций, то есть организация огромная. Есть у нас английский телеканал, арабский телеканал, испанский телеканал, телеканал «RT-Америка», который вещает на США – это совершенно отдельный телеканал. А недавно мы открыли «RT-dok» – телеканал документальных фильмов. Кроме этого, у нас четыре редакции интернет-сайта, тоже английская, арабская, испанская, канала «RT-Америка». Сейчас вот еще формируется интернет-сайт, он уже работает, но он еще не до конца такой, каким мы его мечтаем видеть – это «RT-dok». Плюс у нас еще большой проект видео – это агентство, куда выкладывается видео, на него подписаны уже 5,5 тыс. телеканалов и агентств по всему миру. Они берут наше видео и показывают в своих эфирах. Это все тоже наше. То есть у нас в общей сложности, если с бюро, около 2,5 тыс. человек. Это, конечно, звучит, как угроза. Но на самом деле есть же такая банальная вещь, что если ты научился управлять тремя людьми, то научишься управлять и большим количеством. А тремя-то людьми я научилась управлять, когда мне было вообще двадцать, когда я училась на 3 -м курсе и когда меня сделали заведующей бюро ВГТРК. И в общем, оказалось, что если ты подбираешь правильных людей, то руководить вообще не сложно. Наверное, если говорить о том, в чем вообще секрет управления, то самое главное, то это подбирать правильных людей и стараться давать им ту зону ответственности, в которой они наиболее сильны. Потому что может быть, человек хороший и правильный, но ты его поставишь на то место, в котором он не справляется, и он будет показывать свои худшие стороны. А его лучшим сторонам ты не даешь развиваться. И если он с этим не справляется, это твоя ошибка как начальника, потому что ты используешь неправильно его таланты, возможности и способности. А если ты со временем привыкаешь и научаешься видеть, в чем сильная сторона того или иного человека
иставить его на выигрышную позицию, то дальше все работает само.
Иочень важно, чтобы люди, это второе самое главное, были согласны с посылом. Очень важно, чтобы люди верили в то, что они делают, чтобы они понимали, что действительно нужно, что это правильно, и правильно это делать именно так. И тогда люди загораются, и не нужно ничего разжевывать, и уж тем более не нужно убеждать –
переубеждать, люди видят возможности одинаково, так, как видишь ты. Тогда и получается настоящий сплоченный нормальный коллектив, где люди смотрят в одну сторону, думают об одном и возделывают, как у нас теперь модно говорить, каждый свою делянку.
И тогда это все очень просто, тогда вообще не важно, 25 человек, 250, 2,5 тысячи или
25тысяч. Вот так.
3.Мне кажется, самый главный вопрос, который стоит перед журналистикой как перед
профессией сейчас и будет стоять ближайшие годы – это вопрос самосохранения. На телевидении это более очевидно, потому что благодаря развитию Интернета, благодаря развитию всех новых технологий, появлению дикого количества соцсетей и растущей их огромной популярности, выходит так, что ближе к месту событий, как правило, оказываются не журналисты. И если раньше это тоже так было, то есть случайно очевидец мог снять видео именно в той деревне, на которую упал самолет. Но раньше это видео до мира не доходило. Или доходило поздно: пока этого очевидца найдут приехавшие туда журналисты, пока они купят у него это видео, пока они передадут его в цивилизацию и т. д. Но сейчас у всех есть айфоны, блэкберри – особенно у нас в международной журналистике, а если мы говорим о мире, где технологии гораздо более развиты, чем у нас, с этим вообще нет проблем. Кто-то первый прибежал, снял упавший самолет, выложил все это в свой твиттер, на свои разные аккаунты, и вот – это доступно всему миру. И у него это быстрее и лучше, чем у любого журналиста, который туда доедет.
Когда мы встречаемся на разных международных конференциях с руководителями других международных телеканалов – это практически все, что обсуждается. Главная тема всех разговоров, сохранимся ли мы как профессия, как журналисты? Или вот эта гражданская журналистика, так называемая, она совершенно нас всех заменит, и мы все
окажемся не нужными, и эта профессия окажется не нужна.
Это большой вопрос – всегда ли будет зритель или читатель доверять журналисту, условно говоря, с «корочкой», с именем. Будет ли он доверять изданию, которое ему известно…
В каком-то смысле – да, но мы наблюдаем, что и в огромном смысле – нет. И мы наблюдаем по тому же, скажем, YouTub`у, что ролик какого-нибудь очевидца, быстро снявшему Фукусиму, зарабатывает на несколько часов миллионы, миллионы, миллионы просмотров, совершенно не доступные цифры любому телеканалу. И степень влияния вот этой гражданской журналистики, на внимание аудитории, на настроение аудитории – она растет с каждым днем. И это то, к чему нужно приспосабливаться, нам нужно всем идти в ногу со временем, использовать это, и мы, конечно, это делаем.
И нужно задумываться о том, как вообще будет выглядеть журналистика позже, через несколько лет. Типичный пример «Haffington post» – самый лучший американский блог, сейчас он уже уважаемый блог и т. д., но все начиналось как блог и блогом, в каком-то смысле, и остается. Впервые, месяц назад, что ли, его посещаемость превысила посещаемость интернет-страницы «New York Times».
Вот вам и гражданская журналистика!..
ФИЛИПП ДЗЯДКО главный редактор журнала «Большой город»
1. Я занимался филологией и историей, а именно началом XIX века. Начал писать диссертацию, но как многие другие мои собратья в этом деле, нужно было спешно зарабатывать деньги, поэтому я временами писал в какие-то разные журналы рецензии. Это были небольшие заметки, которым я особого значения не придавал. Исключительно занимался этим, чтобы иметь возможность покупать всякие книжки по профессии, ну и вообще как-то себя чувствовать спокойно. При этом я к тому моменту в архивах искал документы для подготовки своей диссертации, ведь я учился на античной кафедре РГГУ, учил греческий, латынь, и по правилам кафедры, должен был писать сначала диплом, а потом уже и диссертацию на античном материале.
И вот я параллельно готовился к диплому, но в то же время думал, не оставить ли мне историческую карьеру и не пойти ли в архитектурный, продолжать учиться рисовать. Хочу сказать, что в школе я это все любил.
Но параллельно я ходил по разным редакциям и что-то им писал, поработал «Полит. ру», там поучился какому-то интернет-занятию – лента новостей и прочее… И понял, что в общем-то не хочу заниматься журналистикой в той ее части, где надо писать всяческие колонки.
И в какой-то момент мне позвонили и предложили поработать в журнале «Эсквайр», про который я ровным счетом ничего не знал, кроме того, что в 30 -е годы XX века в американском «Эсквайре» печатались всякие любимые писатели. Вообще-то я был уверен, что этот журнал просуществует месяца три или год и закроется – я привык к тому, что журналы открываются, закрываются. Поэтому я смело пошел туда работать.
Придя в «Эсквайр», я потихоньку втянулся в ленту новостей сегодняшнего дня. И где-то через год обнаружил, что во мне существуют совершенно разные ритмы.
Когда сидишь в архиве и медленно перебираешь какие-то пожелтевшие листочки, то понимаешь, что ты – первопроходец. У тебя трясутся руки, ты хочешь сложить разные факты в один пазл, представляешь себе будущие книжки и прочее, то есть на самом деле занимаешься очень тонким археологическим поиском. Это дико увлекательное детективное занятие.
Это одно дело.
Другое дело, когда ты сидишь в редакции и быстро-быстро прокручиваешь разные сайты на предмет тех или иных материалов. Тут просто по-разному устроена голова. И подобные ритмы этой самой головы сложно совместимы. В тот момент, когда я понял, что я