Государственный институт искусствознания
Еще раз о симуляции научной деятельности в гуманитарных дисциплинах
Е.И. Кононенко
Российская Федерация, Москва
Аннотация
Эссе вдохновлено статьей Б.Г. Соколова «Местечковая гуманитарная наука и образование перед вызовами третьего тысячелетия», в которой говорилось о не имеющих ничего общего с научным процессом «локальных вызовах», порожденных «интеграцией» и «оптимизацией», и о симуляционных действиях как ожидаемой реакции на эти вызовы. Ниже рассматриваются характерные способы симуляции научного процесса, ведущие к увеличению количественных параметров отчетов, но не способствующие приращению научного знания (искусственное наращивание публикационной активности, защита откровенно слабых квалификационных работ, в том числе диссертаций, имитационные заочные псевдонаучные конференции, «всеядность» платных журналов, размывание границ между жанрами работы в погоне за финансированием).
Распространение симуляционных механизмов, не противоречащих букве нормативных документов, свидетельствует об утрате качественных критериев, необходимых для само сохранения науки. Использование регулирующих инструментов, предусмотренных действующими бюрократическими актами, также носит формальный, а зачастую откровенно симуляционный характер. Многие из выделенных «вызовов» не являются «локальными», присущими исключительно российской науке. Кроме того, как показывает практика последних лет, проблемы и последствия симуляции научной работы прекрасно осознаются отечественными учеными, пытающимися привлечь внимание к аномалиям и выработать механизмы противодействия их проявлениям (деятельность «Диссернета», АНРИ), что свидетельствует о существовании «инициативы снизу».
Автор полагает, что образцом в восстановлении регулирующих механизмов для гуманитарных наук может стать деятельность профессионального сообщества искусствоведов. Сохранившиеся в этом сообществе критерии качества научной работы и традиции критики не заменят навязываемые количественные параметры, но могут снизить репутационные потери отечественной гуманитарной науки.
Ключевые слова: гуманитарная наука, искусствоведение, симуляция, наукометрия, самосохранение, «Диссернет», «хищные журналы».
Annotation
Once Again about Simulation of Scientific Activity in the Humanities
E.I. Kononenko, State Institute for Art Studies
This work is inspired by the article “Local Humanities and Education in Front of the Third Millennium Challenges” by B.G. Sokolov. He discussed the “local challenges” generated by “integration” and “optimization” that have nothing to do with the scientific process, and about simulation actions as the expected response to these challenges.
The author considers typical ways of simulating the scientific process, leading to an increase in the quantitative parameters of reports, but not contributing to an increase in scientific knowledge (artificial increase in publication activity; defense of frankly weak qualifying works, including dissertations; imitation pseudoscientific conferences; “omnivorous” paid journals; blurring the lines between genres of work in pursuit of funding). The proliferation of simulation mechanisms that do not contradict normative documents testifies to the loss of the qualitative criteria necessary for the self-preservation of science.
The use of regulatory instruments provided for by the current bureaucratic acts is also formal, and often overtly simulated. In fact, many of the identified “challenges” are not “local”, inherent exclusively to Russian science. In addition, as the practice of recent years shows, the problems and consequences of the simulation of scientific work are well understood by domestic scientists who are trying to draw attention to anomalies and develop mechanisms to counter their manifestations (activity of Dissernet and ASEP), which indicates the existence of an “initiative from below”. The author believes that the activity of the professional community of art historians and critics can become a model in restoring regulatory mechanisms for the humanities. The criteria for the quality of scientific work and traditions of criticism that have survived in this community will not replace the imposed quantitative parameters, but can reduce the reputation losses of the Russian humanitarian science.
Keywords: humanities, art history, simulation, scientometrics, self-preservation, Dissernet, “predatory journals”.
Рефлексии ученого сообщества по поводу того, чем же оно занимается, насколько значимо, корректно ли оценивается государством и ценится обществом, за последние десятилетия прошли несколько этапов развития, принимая формы плача об утрате лидирующих позиций советской науки, стремления к «интеграции в мировой процесс», мечты о «едином образовательном и научном пространстве», примерки на себя «даров данайцев» типа Болонской системы и индексов цитирования, отстаивания результативности «собственного пути», сомнений в эффективности внедряемой «наукометрии» и вменяемости тех, кто ее внедряет, и т.д. [1-5].
Необходимость доказывать свое значение всегда стояла перед гуманитарными науками острее, нежели перед естественными и техническими. Отечественные гуманитарии, озаботившись откровенно маргинальным положением науки и в общественной жизни, и в государственных приоритетах, и в бюджете, в очередной раз задались извечными вопросами «кто виноват?» и «что делать?». В недавней статье Б. Г. Соколов был вынужден отметить превращение российской гуманитарной мысли «в местечковую - и по задачам, и по статусу, и, конечно, по результатам - науку, имеющую перед собой вполне внятные и, увы, отнюдь не всеобщие, а локальные вызовы, на которые ей приходится отвечать» [6, с. 42]. Среди таких вызовов отмечены
1) стремление быстро и без труда получить «достижения Запада» или то, что нам таковыми представляется, в том числе модели и методы познания, и
2) тотальная бюрократизация (формализация научного и образовательного процессов, громоздкая отчетность, насаждение тестирования).
Известный специалист по теории культуры приходит к плачевным выводам: отечественные наука и образование лишь симулируют свое нормальное функционирование, безуспешно подстраиваются к навязываемым бюрократическим правилам, регламентам, наукометрическим подсчетам и рейтингам, но остаются «научным сектором развивающейся страны», «ущербной по своему статусу и судьбе маргинальной зоной» [6, с. 42-3, 46-8].
С этими пессимистичными констатациями можно поспорить. Но важнее обратить внимание на то, что, вопреки некогда любимому гуманитариями Тойнби, отечественная (и не только) гуманитарная наука почти не пытается противостоять отмеченным «локальным вызовам». Причиной этой пассивности является «разбалансировка» механизма самосохранения, выражаемая в утрате критериев качества, необходимых не только для преодоления маргинальности, но и вообще для функционирования науки. В предлагаемом эссе я хотел бы лишь поделиться отрывочными наблюдениями за тем, как это происходит в нашей научной дисциплине, и соображениями, что мы можем сделать.
Несколько лет назад я общался с бывшим сокурсником, давно осевшим в Париже. Впечатленный его рассказом об активности научной жизни на берегах Сены, я попросил: «Дорогой коллега, мы часто узнаем о близких по теме конференциях, симпозиумах, форумах уже после их проведения; так ты информируй заранее, приглашай!» Коллега замялся, подумал, подбирая слова, и ответил: «Ты знаешь, мы пару раз приглашали ученых из России... Но тут на научных собраниях принято докладывать об открытиях, вводить новые данные, делиться свежей информацией. А ваши пытаются либо в очередной раз сообщить о том, что и так хорошо известно, либо донести какие-то субъективные интерпретации, которые на самом деле никому не интересны. Тут иные требования и критерии. Опыт с приглашением российских товарищей признан неудачным. Извини, друг».
Подобное пренебрежение способно легко развить комплекс исследовательской неполноценности. Однако мой бывший сокурсник - археолог; каждый полевой сезон действительно приносит археологам новые данные - раскопанные квадраты, слои, артефакты, которые, даже не являясь сенсациями и шедеврами, подтверждают либо корректируют статистику, выводы, гипотезы. Академическая история искусства не может похвастаться регулярным приростом новых художественных произведений, имен мастеров, исторических документов, и действительно новые данные, соответствующие «археологическому» пониманию, могут предоставить разве что музейные конференции с атрибуционными докладами. Роль эксперимента, столь важного в естественных науках, у нас обычно играет изменение контекста восприятия изучаемого объекта, например выставки, на которых знакомые картины приобретают неожиданное соседство.
Подавляющее большинство гуманитарных (в том числе искусствоведческих и культурологических) исследований - это именно контекстные интерпретации: сопоставление (с данными других дисциплин и другими произведениями, например литературными), уточнение, проведение параллелей, поиск аналогий, определение новых возможностей «прочтения». Искусствовед (и не только) никак не влияет на объект своего изучения (максимум - на восприятие этого объекта, его оценку), не производит никаких новых объектов (кроме текстов), его деятельность не меняет не только мир, но и даже представление о мире. Понимание этого факта зачастую приводит к разочарованию в избранной профессии [7].
В глазах среднестатистической общественности работа искусствоведов выглядит «рассказами о картинках», «говорильней», «бла-бла-бла и все такое», не имеющими никакого практического смысла, кроме разве что экскурсий (есть даже профессиональное оскорбление «искусствовод»). К сожалению, сами искусствоведы в подавляющем большинстве случаев оказываются не способны и не заинтересованы в популяризации своей дисциплины, как это смогли сделать, например, Саган для астрономии, Фейнман и Хокинг для физики, Докинз для генетики. Публикация первого романа Умберто Эко вызвала ажиотажный конкурс на университетские кафедры медиевистики. Но о деятельности искусствоведов широкая публика судит, как правило, по детективам Артуро Перес-Реверте, Дэна Брауна и Йена Пирса, действия персонажей которых столь же далеки от будней искусствоведения, сколь приключения Индианы Джонса от подлинной археологии.
«Образ искусствоведа в массовом сознании» вполне может стать темой диссертации по культурологии (дарю!). Боюсь, что этот образ персонифицируется в парадно-музейной даме, с важностью эксперта повествующей на телеканале «Культура» о каких-то никому не интересных и далеких от реальных нужд «проблемах интерпретации» непонятных произведений современного искусства. Такой образ закрепляет иллюзию «чистенькой» музейно-выставочной работы, заключающейся в пустопорожнем разглагольствовании и непременно сопровождающейся телеэфирами и заграничными конгрессами.
Необходимая работа по популяризации науки, чрезвычайно трудоемкая, требующая знаний, вкуса, владения слогом, у нас традиционно считается периферийной, достойной лишь неких «недоученых», не нашедших себя в «серьезной науке», подобно тому как прекрасные «детская литература» и «кинематограф для детей» почему-то стали «низким жанром» и почти вымерли. Гриф «научно-популярная литература» обрекает авторов и издателей на отсутствие грантового финансирования, и такие издания обычно не засчитываются как результат научной деятельности: подразумевается, что автор пишет их «для себя», в свободное от основной серьезной работы время.
Но насколько на самом деле серьезна эта работа? Может ли (и должен ли) пресловутый «широкий читатель», образ которого рисует себе каждый автор, отличать ее от «бла-бла-бла»?
К огромному сожалению, приходится признать, что мы, искусствоведы, не сделали для изменения этого образа ничего, причем не только для «широкого читателя», но и в пределах корпоративного самосознания. Весьма значительная часть работ, представляемых и публикуемых гуманитариями (в том числе искусствоведами) в качестве научных докладов, статей, монографий и даже (страшно сказать!) госзаданий и диссертаций, не умножает знание, а является формальными «отписками», работой «для галочки». Однако это не исключительно российская реалия, и виновата в этом не только и не столько бюрократизация, сколько недостаток «инициативы снизу».
Особо подчеркну: не отсутствие, а именно недостаток. Несколько лет назад трудно было представить резонансные доклады «Диссернета» о «диссеродельных фабриках», «хищных» и «мусорных» журналах, научной нечистоплотности ректоров, депутатов, судей. Мало кто знал о самой возможности ретракции научных публикаций, которой занимается, в частности, Ассоциация научных редакторов и издателей (АНРИ). Немногочисленные пока факты лишения ученых степеней, исключения изданий из «списков ВАК» и ретракции вселяют надежду на то, что отечественная наука осознает необходимость наладки разболтанных механизмов самосохранения и поддержания репутации. Но «Диссернет» и АНРИ занимаются лишь наиболее откровенными фактами плагиата и подлога, нарушающими не только научную этику, но и закон. Основную же часть айсберга научной симуляции составляет попросту низкокачественный «продукт», являющийся плодом несерьезной научной работы. Его появление не нарушает норм академической этики, его создателей нельзя обвинить в противоправных действиях, и большинство авторов серьезно, честно и даже увлеченно работают «на репутацию». Вот только результат зачастую оказывается пшиком.
Напомню, что в последние годы существования СССР специальность «искусствовед, историк искусства» можно было получить только в трех вузах огромной страны, а ученая степень кандидата наук не воспринималась как обязательное приложение к аспирантуре. В популярной в студенческой среде в середине 1990-х анонимной брошюре с провокационным названием «Диплом за три дня» (содержавшей, между прочим, весьма грамотные советы по составлению плана работы, подбору историографии, рубрикации текста, логике изложения материала) оговаривалось, что предложенные рекомендации по компиляции фрагментов текста, результативные для дипломных работ по истории, философии, социологии, нельзя использовать на кафедрах искусствоведения - уже хотя бы потому, что темы исследований вычурны, количество объектов изучения ограниченно, найти неизвестную членам комиссии книгу, из которой можно безопасно «заимствовать» текст, почти невозможно, а корпоративная узость гарантирует огласку скандала в профессиональных кругах. Редакционные фильтры были настолько жесткими, что растягивавшаяся на годы публикация статьи, а тем более книги свидетельствовала о действительном вкладе в науку: достаточно посмотреть списки публикаций наших учителей, чтобы убедиться, что признанные мэтры за всю свою профессиональную карьеру успевали опубликовать три-четыре десятка статей, многие из которых сохраняют значение по сей день.