В целом на примере почти всех неевропейских систем уголовного судопроизводства, независимо от их национальных, исторических, идеологических или религиозных особенностей, видно, что уголовно-процессуальная техника, которую принято называть западной, на самом деле является не столько западной, сколько универсальной. Она в полной мере обнаруживается даже в странах, намеренно дистанцирующихся от европейских подходов к стандартам уголовного судопроизводства, что, в частности, проявляется там, где действует «чистый» мусульманский уголовный процесс (Саудовская Аравия и Иран). Поэтому о полной автономии мусульманской модели уголовного процесса можно говорить лишь в идеологическом (религиозном), но не техническом смысле.
Курс уголовного процесса/ под ред. д.ю.н., проф. Л.В. Головко
Прежде чем приступить к анализу тенденций и перспектив развития предварительного следствия в Российской Федерации, необходимо сделать три предварительных замечания. Во-первых, с принятием известного Закона от 5 июня 2007 г. и выделением из прокуратуры автономного следственного ведомства, первоначально представшего в виде Следственного комитета при Прокуратуре РФ (СКП), а ныне преобразованного в полностью самостоятельный Следственный комитет РФ (СК), отечественная система предварительного расследования, прежде базировавшаяся на в чем-то, быть может, устаревших, но казавшихся еще прочными советских институциональных основах, не только не укрепилась, но, напротив, вступила в полосу турбулентности. Впрочем, это не стало неожиданностью для многих критиков реформы 2007 г., считавших и продолжающих считать ее не совсем удачной <1>. При этом вопреки заверениям идеологов реформы, утверждавших, что нельзя одновременно расследовать и надзирать за следствием, что надо отделить следствие от надзора и т.п., на самом деле ничего подобного не произошло. Следователь самостоятельнее отнюдь не стал, да и надзор никто никуда не "отделил": большинство прежних полномочий прокурора просто-напросто перешло к руководителям следственного органа в рамках так называемого ведомственного контроля, который сегодня нередко именуют "процессуальным контролем". Иначе говоря, прокурорский надзор не "отделился", а почти вовсе исчез, став едва ли не эфемерным, тогда как прежние "надзорные" полномочия превратились в полномочия "контрольные", причем опять-таки в рамках одного следственного ведомства. Получается, что соединение в одном ведомстве следственных и надзорных функций - это зло, а соединение в одном ведомстве следственных и контрольных функций - благо. Где здесь логика?
--------------------------------
<1> См., напр.: Васильев О.Л. Изменения в уголовном процессе (лето 2007 г.): совершенствование предварительного расследования или очередной шаг к ослаблению прокуратуры? // Вестник Московского университета. Серия 11. Право. 2008. N 2. С. 23 - 34; Кругликов А.П. Проблемы уголовно-процессуальных отношений прокурора со следователем и руководителем следственного органа // Российская юстиция. 2011. N 10. С. 31.
Закон от 28 декабря 2010 г., направленный на определенное восстановление баланса между прокурорскими и следственными полномочиями, сам по себе в существующем контексте возражений не вызывает, но может рассматриваться исключительно в качестве временной компромиссной меры - своего рода быстрого "косметического ремонта", который полезен, однако к восстановлению "несущих конструкций системы" отношения не имеет. Так, прокурор теперь вновь вправе отменить решение следователя об отказе в возбуждении уголовного дела, однако сам при этом возбудить уголовное дело не может. В результате прокуроры нередко отменяют соответствующие решения следователя, после чего предписывают провести дополнительную проверку сообщения о преступлении, т.к. никаких других инструментов реагирования у них в такой ситуации нет, следователи вновь отказывают в возбуждении уголовного дела, а прокуроры опять данное решение отменяют, и так до бесконечности. Та же самая ситуация происходит, допустим, при решении прокурором вопроса об утверждении обвинительного заключения по окончании предварительного следствия: если прокурор не согласен с обвинением, то он не вправе сам прекратить уголовное дело, а может лишь вернуть его следователю для дополнительного расследования, который часто вновь приходит к аналогичному выводу о необходимости передачи дела в суд, после чего прокурор, убежденный в обратном, снова возвращает материалы следователю в духе своеобразного "пинг-понга" - нового феномена отечественного уголовного судопроизводства. В такой ситуации в российском уголовном процессе в ходе и по окончании досудебных стадий нет лица, наделенного подлинной процессуальной властью, обеспечивающей движение уголовного дела, в т.ч. в условиях расхождения правовых позиций между различными представителями государства. В судебных стадиях процесса подобной властью обладает суд, но кто обладает ею в стадиях досудебных? Внятного ответа на этот вопрос сейчас нет, хотя до 2007 г. ответ сомнений не вызывал: таким лицом является прокурор. Сегодня он процессуальную власть в значительной мере утратил, а следователь ее так и не приобрел, будучи к тому же абсолютно связан руководителем следственного органа. Стоит ли тогда удивляться процессуальному "пинг-понгу" между прокурором, следователем и руководителем следственного органа?
Ясно, что с реформой 2007 г. советская модель предварительного расследования окончательно "расползлась", а новая создана не была. Вместо ожидаемого выхода из пресловутого "переходного состояния" или, что одно и то же, "постсоветского периода" мы не только не получили новую устойчивую российскую модель предварительного расследования, но, напротив, еще более погрузились в "институциональное болото", сопровождаемое бесконечными "войнами за компетенцию" и угрожающее устойчивости государственных институтов.
Во-вторых, новейшие реформы проходили на фоне активизации дискуссии о необходимости скорейшего объединения всех следственных ведомств в одно институциональное целое и создания единого следственного органа Российской Федерации. Собственно, данная идея оказалась единственным внятным объяснением принятия Закона от 5 июня 2007 г. <2>. Дескать, это лишь первый шаг (образование СКП и отделение следствия от прокуратуры), за которым вскоре последовал второй (окончательное обрезание "пуповины" между следствием и прокуратурой с полной автономизацией СК), а далее неизбежно будет сделан третий и решающий - присоединение к СК всех остальных следственных органов и долгожданное многими появление подлинно "независимого" единого Следственного комитета РФ, обладающего монополией на проведение предварительного следствия.
<2> См., напр.: Гаврилов Б.Я. Федеральный закон от 5 июня 2007 г. N 87-ФЗ: мнение специалиста и ученого // Российская юстиция. 2007. N 7. С. 63 - 64.
Однако вместо третьего шага последовали объяснения о том, что в 2013 г. объединение следственных ведомств не получится, оно произойдет в лучшем случае в 2016 или 2017 гг. Кто-то из власть предержащих утверждал о том, что график объединения утвержден, кто-то воздерживался от комментариев, назывались разные причины - от финансовых трудностей до сдержанной позиции МВД РФ <3>. Но все это, конечно, неофициальные кулуарные разговоры, которые на научном уровне комментировать сложно, да и вряд ли нужно.
<3> См., напр.: Никольский А., Бирюкова Л. Единый следственный комитет заработает через три года // Ведомости. 26.02.2013. URL: http://www.vedomosti.ru/politics/news/9495112/sledstvie_solyut_k_vyboram (дата обращения: 20.05.2013).
На сегодняшний день понятно, что идея единого следственного органа выглядит не столько решением проблем, сколько очередным проявлением "турбулентности" отечественного предварительного следствия, не добавляющим ему институциональной стабильности. Да и саму идею "новой" никак не назовешь: она периодически возникает на процессуальном небосклоне едва ли не с конца 1950-х гг., в некоторые периоды воспринимаясь многими специалистами едва ли не в качестве "панацеи" от всех бед <4>.
<4> См. об этом: Концепция судебной реформы в Российской Федерации. М., 1992. С. 64 - 65. (В данном документе к идее единого самостоятельного "Следственного комитета РСФСР" высказано более осторожное отношение, хотя и отмечается, что она "не противоречит замыслам настоящей Концепции".)
В-третьих, не успела завершиться эпопея со столь популярной еще пару лет назад идеей единого следственного органа, от которой никто окончательно не отказался и сегодня, как в юридических кругах заговорили уже об "отмене предварительного следствия и переходе к полицейскому расследованию и судебному следствию" <5>. На первый взгляд, сама постановка вопроса выглядит несколько парадоксальной: как можно "перейти" к судебному следствию, если данный институт давно и прочно существует в России, будучи важнейшим этапом судебного разбирательства, где происходит судебное доказывание (гл. 37 УПК РФ)?
<5> См. вопрос, заданный в ходе интервью М.Ю. Барщевским декану юридического факультета МГУ им. М.В. Ломоносова А.К. Голиченкову // Российская газета: Неделя. 2012. 29 ноября. N 5949. URL: http://www.rg.ru/2012/11/29/sud.html (дата обращения: 20.05.2013).
Объяснение того, что в данном контексте понимается под "судебным следствием", видимо, прозвучало в выступлении Председателя Конституционного Суда РФ В.Д. Зорькина на VIII Всероссийском съезде судей в декабре 2012 г. Позволим себе процитировать здесь соответствующий фрагмент выступления: "Назрела необходимость разработать и принять законодательные решения о создании института следственных судей. Круг полномочий таких судей должен включать в себя: решение об избрании меры пресечения; рассмотрение жалоб и ходатайств сторон на стадии предварительного следствия; судебный контроль за расследованием уголовных дел, по которым судом первой инстанции вынесено определение об устранении недостатков, препятствующих судебному разбирательству и т.д. <...> Представляется, что институт следственных судей (которые могут получать такие полномочия, например, на год или два, в порядке ротации) не только повысит эффективность судебного контроля в ходе расследования и эффективность судебного разбирательства, но и поможет разорвать "обвинительную связку" между следствием и судом, о которой постоянно говорят в юридическом сообществе. И заодно хотя бы отчасти преодолеть тот "обвинительный уклон" в отечественном правосудии, о котором сказал Президент России в своем Послании Федеральному Собранию 12.12.2012" <6>.
<6> Выступление Председателя Конституционного Суда РФ В.Д. Зорькина // Российская юстиция. 2013. N 2. С. 9.
Итак, сегодня начинают отчетливо проявляться три концептуальных элемента, вокруг которых вращаются процессы реформирования российского предварительного следствия: 1) разрыв следствия и прокуратуры; 2) создание единого следственного органа; 3) введение особой должности следственных судей. Есть ли между ними внутренняя логика, т.е. можем ли мы сложить из них единый институциональный пазл, который и станет затем на долгие годы моделью российской системы предварительного следствия?
Представляется, что в данном случае мы сталкиваемся с ситуацией, когда решение действительно серьезных проблем подменяется глубоко вторичными дискуссиями, имеющими далеко не самый принципиальный характер, например, дискуссией о том же "едином следственном комитете" или "следственных судьях". Не это главное.
На самом деле есть два фундаментальных вопроса, без ответа на которые мы не только не сможем выйти из "переходного состояния" и создать приемлемую модель отечественного досудебного производства на долгосрочную перспективу, но будем все дальше "падать вниз" в смысле организации предварительного расследования в целом и предварительного следствия в частности.
Первый вопрос касается институционального или, если угодно, конституционно-правового статуса следователя. Второй вопрос - вопрос объема полномочий прокурора или, что даже точнее, процессуальной природы взаимоотношений прокурора и следователя. Два эти вопроса глубоко взаимосвязаны: без ответа на первый невозможно адекватно ответить на второй и наоборот. Ответ на оба вопроса в их совокупности означает выбор модели предварительного расследования, который пока так и не состоялся. Но без такого выбора (в концептуальной плоскости) отмеченная "турбулентность" не только не прекратится, но будет усиливаться (в практической плоскости).
В этом смысле дискуссия, допустим, о "едином следственном комитете" является ложной прежде всего потому, что ничего нам не дает с точки зрения ответа на оба поставленных вопроса. Предположим, что мы соединим все следственные аппараты в единое ведомство. Преодолеем ли мы тем самым проблему институциональной неопределенности статуса следователя? Конечно, нет. Первый вопрос так и останется без ответа, невзирая на все наши организационные усилия. Сможем ли мы ответить на вопрос о природе взаимоотношений прокурора и следователя, состоящего на службе в "едином комитете"? Опять-таки нет. Так зачем же обсуждать то, что не содержит и не может содержать ответа ни на один из фундаментальных и первоочередных вопросов?
На первый из поставленных вопросов (о следователе) системных теоретических ответов - два, на второй (об объеме полномочий прокурора) - три. В результате мы получаем три возможных модели организации предварительного расследования, между которыми и вынуждено делать выбор любое современное государство. В теории их принято обозначать: а) французской моделью; б) германской моделью; в) американской моделью. Подчеркнем сразу - названия эти в достаточной мере условны, т.е. речь идет о процессуальных архетипах, которые могут существовать где угодно (в Европе, Азии или Африке) и получили свое наименование в силу исторических причин. Выбор между ними отнюдь не всегда означает заимствование опыта той или иной страны, поскольку в самих названных странах данные модели нередко подвергаются деформациям. В этом плане, например, современная Франция гипотетически может отказаться от соответствующей модели (такие обсуждения, к слову, там идут), взяв на вооружение германскую или американскую модель, но от этого одна из теоретических моделей не перестанет быть для нас "французской", а гипотетически возможная фраза, такая, допустим, как "во Франции действует германская модель предварительного расследования", ни у кого не должна вызывать удивления. Иначе говоря, выбор между "германской" и "французской" моделями предварительного расследования имеет к "копированию" опыта этих стран не большее отношение, чем "копирование опыта", скажем, Швеции при установке в российских спортзалах "шведских стенок".
I. Французская модель, в рамках которой и появилось всем известное деление между дознанием и предварительным следствием, на вопрос о статусе следователя отвечает следующим образом: это полноправный представитель судебной власти, т.е. следственный судья. Соответственно, взаимоотношение прокурора со следственными судьями определяется общими принципами взаимоотношения прокуроров с судебной властью: к судебной власти можно лишь обращаться с просьбами (ходатайствами), но нельзя давать ей указания. Вопрос о "едином следствии" также решается через всем известные принципы единства судебной власти и возможности разграничения судов общей юрисдикции (следственных судей общей компетенции) и специализированных судов (специализированных следственных судей). В то же время дознание остается полицейской деятельностью, что отражается в совершенно иной природе взаимоотношений прокуроров и полицейских дознавателей (надзор первых над вторыми). Да и о каком "единстве" здесь может идти речь, учитывая дифференциацию и специализацию полицейских ведомств любого государства (МВД, органы безопасности, антитеррористические подразделения, службы борьбы с наркотиками и т.п.)?
Сама схема французской модели предварительного расследования выглядит следующим образом. После появления информации о гипотетическом преступлении всегда начинается полицейское дознание, которое проходит под надзором прокурора (или по его поручению). Дознание заканчивается предоставлением доказательственных материалов (полицейских доказательств) прокурору, который и дает им юридическую оценку в рамках полномочий по возбуждению уголовного преследования, в т.ч. против неустановленного лица. Далее он либо отказывает в возбуждении уголовного дела, либо возбуждает его. Последнее означает возбуждение публичного иска, который по мелким делам направляется сразу в суд, а по сложным делам - следственному судье. Последний начинает предварительное следствие, предъявляет обвинение, прекращает в соответствующих случаях дело, т.е. в целом проводит в целях установления истины по делу независимое предварительное следствие, в ходе которого прокурор - это уже не орган надзора, а сторона.
Исторически данная система mutatis mutandis существовала в России после Судебной реформы 1864 г. (институт судебных следователей), хотя тогда она еще находилась в зачаточном состоянии не только у нас, но и в самой Франции. Благодаря ей, мы имеем многочисленные процессуальные институты, сохранившиеся до наших дней: "процессуальная самостоятельность следователя", "привлечение в качестве обвиняемого", "разрешение дела путем его прекращения", "заявление на следствии гражданского иска", равное преюдициальное значение следственных и судебных актов (обе категории актов вынесены представителями судебного ведомства) и т.д. Но в советский период французская модель подверглась у нас существенным деформациям, когда "следственные судьи" перестали быть судьями, влившись в состав полицейско-прокурорских ведомств <7>. Кем был советский следователь? По духу - следственным судьей, проводившим независимое расследование (по крайней мере, в теоретической плоскости). Но при этом он носил милицейские погоны или прокурорский мундир, административно подчиняясь вышестоящим начальникам, что и породило несовместимые с классическим французским следствием институты "начальника следственного отдела" и т.п.
<7> См. об этом подробнее: Кудрявцев В., Трусов А. Политическая юстиция в СССР. М., 2000. С. 224.
Причины такого институционального хаоса мы здесь анализировать не будем: они лежат в общей плоскости послереволюционного смешения полиции и юстиции, грань между которыми в значительной степени стерлась, по крайней мере, применительно к предварительному расследованию. Сейчас "советская модель", которая еще как-то удерживалась в определенных рамках в советский период благодаря, видимо, тому явлению, которое принято называть "институциональной памятью", подвергается еще большему деформированию. Мы говорим о какой-то "самостоятельности" следователей, которые, с одной стороны, полностью встроены в несудебную бюрократическую иерархическую машину с бесконечными "руководителями следственных органов", но, с другой стороны, сохранили массу полномочий "старых" следственных судей. Кто есть следователь - полицейский или судья? На этот вопрос нет ответа. Достаточно сказать, что в системе МВД у нас сейчас есть не только должности капитанов или майоров полиции (что логично), но и должности капитанов или майоров юстиции (что абсурдно), которые занимают как раз следователи. Это ли не доказательство институциональных деформаций, когда часть функций юстиции в России официально возложена на МВД, т.е. на полицию?
II. Германская модель окончательно сформировалась в самой Германии после реформы 1974 г. и выразилась в полном отказе от предварительного следствия французского типа. Немецкий "следователь" сегодня - это полицейский, проводящий дознание под надзором прокурора, своего рода "инструмент" собирания доказательств для принятия прокурором юридически значимых решений в ходе "прокурорского дознания" и принятия общего решения о возбуждении или отказе в возбуждении уголовного дела (публичного обвинения) и передаче его в суд в случае возбуждения. Естественно, что природа взаимоотношений прокурора и "следователя полиции" (дознавателя) определяется тем, что в руках прокурора находится полная процессуальная власть над делом или, как бы мы сказали, руководство расследованием и надзор за всеми действиями органов полицейского дознания.
В такой ситуации процессуальная схема выглядит проще. Если мы "убираем" классическое предварительное следствие, то это увеличивает нагрузку на дознание, поскольку рассчитывать на следственную судью более не приходится. Дознание начинается с момента получения информации о гипотетическом преступлении и должно ответить на все вопросы, необходимые для передачи дела в суд. В результате уже в ходе дознания всегда необходимо решать проблемы ограничения в необходимых случаях конституционных прав личности, что приводит к увеличению удельного веса судебного контроля; необходимо решать также вопросы, связанные с обеспечением права на защиту, что приводит к разному типу конструкциям типа "уведомления о подозрении" и т.п. Для обеспечения судебного контроля возникает даже специальная уголовно-процессуальная функция следственных судей. Этот институт не следует путать с французскими следственными судьями <8>. Да и само понятие "следственного судьи" в современном германском уголовном процессе существует не в организационном, а прежде всего в процессуальном смысле: речь идет о любом судье, принявшем уголовное дело к производству для решения того или иного вопроса судебного контроля и ставшем для данного уголовного дела "следственным судьей" <9>. Впрочем, не выглядит идеальным и сам перевод немецкого ermittlungrichter как "следственного судьи", поскольку в Германии более нет предварительного следствия, а есть только дознание. В этом смысле наиболее точный перевод понятия ermittlungrichter - судья над дознанием <10>. Как бы то ни было, но немецкий "следственный судья" (судья над дознанием) в любом случае не ведет предварительное следствие - это судья, принявший на себя одну из функций судебного контроля в ходе прокурорско-полицейского дознания. Иначе говоря, в функциональном плане между немецким и российским подходом здесь нет никакой разницы. Она проявляется исключительно на уровне концептуализации, поскольку германская уголовно-процессуальная теория прибегает к специальному уголовно-процессуальному понятию, которое в России отсутствует <11>.