Материал: Чихольд Я. Облик книги 1980

Традиция и конвенция предшествуют всему ти­ пографскому искусству. Traditio происходит от латинского trado — я передаю — и означает пере­ дачу от поколения к поколению преданий, обыча­ ев, обучение, учение. Слово «конвенция» происхо­ дит от convenio — сходиться — и означает согла­ шение. Я использую это слово и производное от

рисунках шрифтов — отражение постепенно за­ стывшей конвенции, соглашения, которое сложи­ лось в длительной борьбе. И после эпохи Возрож­ дения во многих европейских странах «ломаные» национальные шрифты противопоставлялись анти­ кве, связующей воедино все латинское; я наде­ юсь, что и сейчас последнее слово о фрактуре еще не произнесено. Но если отбросить фракту­ ру, строчные буквы — антиква эпохи Возрожде­ ния — наш шрифт на протяжении столетий. То, что последовало за ней, — не более чем модные изменения, зачастую лишь искажения благород­ ной основной формы, но никак не улучшения.

Рисунки шрифтов Клода Гарамона, возникшие около 1530 года в Париже, по своей ясности, удобочитаемости и красоте вряд ли могут быть превзойдены. Они появились тогда, когда западно­ европейская книга как вещь сбросила с себя средневековую тяжеловесность и приняла ту фор­ му, которая и сейчас еще является наилучшей: стройное, вертикально стоящее прямоугольное

38

тело, образованное из сфальцованных тетрадей и сшитых в корешке листов, в переплете, выступа­ ющие края которого защищают обрез.

За последние сто пятьдесят лет (или около этого) над формой книги манипулировали самым различным образом. Сначала применяемые печат­ ные шрифты заострились и утончились, книге стали придавать произвольно широкие пропорции, и она утратила свою портативность; затем приня­ лись так сильно выглаживать бумагу, что страда­ ли даже волокна, а вместе с тем и ее долговеч­ ность; наконец, начались реформаторские поиски англичанина Уильяма Морриса и его подражате­ лей, и в заключение выступили на сцену немецкие художники шрифта первых трех десятилетий на­ шего века, большая часть которых сейчас забыта.

В основе всех этих экспериментов, которые могут, конечно, пленить историков и любителей и которые давали иногда что-либо стоящее или даже значительное для своего времени, лежит одна-единственная причина: недовольство суще­ ствующим. Само стремление во что бы то ни стало создавать новое или необычное приобретает законность благодаря этому недовольству. Ра­ дость, доставляемая обычным, недостаточна; мо­ рочат себя неясным предчувствием, будто чтонибудь иное могло бы оказаться лучшим. Находят что-либо плохим, но не могут, однако, опреде­ лить — почему именно, и стремятся попросту сде­ лать это по-другому. Модные представления о форме, комплексы неполноценных вещей вокруг нас и новые технические возможности играют,

39

конечно, свою роль, однако они менее действен­ ны, чем протест юноши против окружающей среды — мира старшего поколения. Этот протест против старых форм почти всегда обоснован. Ибо Совершенство так редко! Хотя Совершенство встречалось во все времена, но никогда не было оно материальным или хотя бы духовным досто­ янием многих.

Среди произведений печати берется в расчет прежде всего то, с чем каждый ежедневно сталки­ вается. Сначала это книжка с картинками и букварь, затем книга для чтения, учебник, ро­ ман, газета, обыденные проспекты. Лишь очень немногие из них могли бы хоть сколько-нибудь порадовать нас своей внешностью. При этом изготовление хорошей детской книги или романа обходится не дороже, чем книги, пригодной только на худой конец. Нет сомнений — не ладится что-то во многих и многих произведениях печати. Но, не берясь методически исследовать причины дисгар­ монии, не будучи достаточно вооруженным для такого анализа, наивный думает, что что-нибудь иное было бы, во всяком случае, лучше. И люди постоянно готовы предлагать ему все более упро­ щенные рецепты, выдавая их за последнее слово мудрости. Так, в настоящий момент это — стихообразный набор строк гротеском, по возмож­ ности одним-единственным кеглем. Истинная при­ чина столь многих несовершенств в книгах и других произведениях печати — отсутствие традиции или категорический отказ от нее, а также высокомер­ ное, презрительное отношение к соглашениям

40

(Konventionen). Мы с легкостью читаем что-либо потому, что уважаем обычаи. Умению читать предшествуют соглашения, знание их и уважение к ним. Тот, кто выбрасывает соглашения за борт, впадает в опасность сделать текст неудобочита­ емым.

Книги, внешний вид текста которых не соответствует привычному для нас, как, например, несравненно прекрасные манускрипты средневе­ ковья, труднее читать, чем наши книги, если даже хорошо понимаешь латынь, а книга, написанная габельсберговой стенографией, сегодня вообще бесполезна, так как мы не можем прочесть даже отдельных слов. Использование принятых по вза­ имному соглашению букв и общепринятой системы письма — необходимые предпосылки понятной для всех, то есть годной типографии. Тот, кто не считается с этим, забывает о читателе.

Эта истина прежде всего направляет наш взор на форму букв. История типографских шрифтов может насчитывать тысячи различных алфавитов, и, хотя матерью их является окончательно выкри­ сталлизовавшаяся форма нашего шрифта — антиква, то есть минускул эпохи Возрождения, — качество их весьма различно. При этом красота формы — лишь один из критериев и вряд ли самый важный. Наряду с необходимым ритмом совер­ шенную удобочитаемость обеспечивает в первую очередь чеканно ясная форма, в высшей степени тонкое, правильное соотношение между ассимиля­ цией и диссимиляцией каждой отдельной буквы, то есть сходство всех букв алфавита друг

41

с другом и одновременно несходство отдельных знаков между собой. Совершенная форма наших букв, как уже упоминалось, — дело рук великого гравера-пуансониста Гарамона. Четверть тысяче­ летия они были единственной антиквой в Европе, если не считать многочисленных подражаний.

Старинные книги тех времен нам также легко читать, как и нашим предкам, и легче многого, с чем мы встречаемся сегодня, не взирая на то, что не все эти старинные книги набраны так тщатель­ но, как хотелось бы требовательному знатоку наших дней. Шероховатая бумага и нередко недо­ статочно хорошая печать отвлекают, однако, об­ манным образом от этих недостатков. Хороший набор — это плотный набор, «дырявый» же набор плохо читается, так как дыры нарушают связан­ ность строки и тем самым затрудняют восприятие мысли. Равномерная выключка строк более не фокус для сегодняшнего машинного набора. То­ му, как верно наборщик умел прежде обходиться со шрифтом и выключкой, учит каждая отдельная книга, вышедшая в свет ранее 1770 года. Понятия «любительского издания», холеной книги тогда еще не существовало; качественный уровень был в общем и целом равномерен. Насколько легко сегодня встретить безобразную книгу (возьмите лишь первую попавшуюся), настолько же трудно разыскать действительно безобразную старинную книгу периода до 1770 года.

В болезненных поисках нового многие пренеб­ регают сегодня диктуемыми разумом пропорци­ ями листа бумаги, как и столь многими другими

42