Первую из двух противопоставленных друг другу позиций занимают немецкие историки, рассматривающие главные события эпохи Карла V с той точки зрения, что основной бедой Германии было её политическое раздробление, только усилившееся впервой половине XVI в., а важнейшим делом государства являлась церковная реформа, которой Карл Габсбург мог бы воспользоваться для объединения немецкой нации1, но этого не произошло.
Противоположных взглядов придерживаются историки испанского происхождения, опирающиеся в своём рассуждении более на экономический аспект проблемы: «Последствия всего этого сложного нагромождения самых противоречивых интересов, замыслов и компромиссов особенно остро должна была ощутить Испания, так как именно она, будучи избранной постоянным местопребыванием императора, находилась от него в самой непосредственной зависимости. Титул императора не давал Карлу реальных прав в Германии в силу чрезвычайно сложной политической жизни этой страны. Вассально зависимые владения Бургундского дома также не оказывали ощутимой помощи. Таким образом, вся тяжесть империалистической политики ложилась в основном - а во много и целиком - на Испанию, которой и без того приходилось нести огромные расходы, связанные с ведением захватнических войн в Италии, Африке, Америке и Океании».
«Третейским судьёй», незаинтересованной стороной, в этом споре выступают представители российской исторической науки, склонные, скорее, поддерживать своих испанских коллег в их мнении: «Приобретение Карлом императорского престола в Германии не предвещало ничего хорошего для кастильского общества, отлично понимавшего, что в этом случае кастильская корона должна будет служить не более, как одним из орудий честолюбивых стремлений Карла к мировому господству и что национальные интересы Кастилии будут принесены в жертву антинациональной политике короля».
Совершенно независимое мнение в рассмотрении данного вопроса демонстрируют американские исследователи, представляющие Испанские Нидерланды как область, культурная, социально-политическая и экономическая сферы жизни которой серьёзно пострадали от режима Карла V2. Итак, Карл нисколько не обманывал себя насчёт своих прав престолонаследия в Германии, и потому заранее предпринимал усилия, чтобы обеспечить за собой избрание. Первоочерёдная проблема заключалась в воле самого Максимилиана, который желал передать после себя немецкий престол другому своему внуку, Фердинанду (1503-1564), считая Карла уже достаточно награждённым3. Это препятствие было устранено благодаря содействию папы римского, который, в случае разделения Австрийского дома, имел причины опасаться усиления Франции. Безусловный авторитет Льва X (1475-1521) подействовал на деда, как и предполагал Карл, - с тех пор все предприятия Максимилиана были направлены на упрочение положения старшего внука.
Следующие за тем меры, принятые будущим императором, относились к князьям-избирателям. Сначала обстоятельства складывались благоприятно для главного оппонента Карла - французского короля, однако вскоре Габсбургам удалось путём подкупа добиться перевеса и утвердить своё господство в имперском сейме. Для покрытия расходов, связанных с избирательной борьбой, Карл вынужден был обратиться за займом к одному из богатейших людей Европы. Поэтому глава аугсбургского торгово-банкирского дома Якоб Фуггер(1459-1525), конечно, имел право написать императору в 1523г.:
«Известно, и из этого не делается тайны, что Ваше Величество без моего участия не могло бы получить императорскую корону»1.
В инструкции, данной Карлом нарочному посланному, только об одном из курфюрстов не было никакого упоминания2 . Судя по всему, его считали слишком честным и неподкупным - это был Фридрих Саксонский (1463-1525), голос которого, между тем, принадлежал к числу самых определяющих. Он мог увлечь за собой мнение многих единственно силой своего авторитета, который высоко ценился во всей Германии. Фридрих не имел ничего против личности Карла и даже был расположен к нему, но не совсем твёрдо уверен в своевременности избрания его на германский престол. Лишьвмешательство Максимилиана и его хорошее отношениек Фридриху помогли убедить князя в правильности симпатий. Когда на последнем сейме в Аугсбурге императору напомнили, как важно при предстоящих выборах иметь на своей стороне согласие саксонского курфюрста, Максимилиан отвечал: «Я уже имею от него добрый ответ».
Руководствуясь, главным образом, мыслью о необходимости сильной руки для защиты империи от внешних врагов, курфюрст отдавал в этом отношении полное преимущество испанскому королю перед французским. Кроме того, он принимал во внимание всё же более немецкое происхождение Карла. Если у него оставались ещё сомнения, то они происходили от недостатка уверенности, что у Карла по вступлении на престол сохранится желание подтвердить неприкосновенность старых немецких привилегий.
Как только им были получены заверения в готовности претендента подписать капитуляцию, которая будет предложена ему избирателями, Фридрих дал ответ: «В годину опасности4 мы должны желать себе властителя, с которым нам не страшны были бы никакие невзгоды. Пусть носит скипетр тот, кто всех могущественнее, кто один гораздо крепче, чем все наши немецкие силы, соединённые вместе. Из двух предложенных кандидатов мы должны держаться одного: каждый из них в состоянии защищать нас, но - король испанский происходит от немецкой крови, имеет свое местопребывание в немецкой земле, носит титло наследственного имперского князя и по праву наследства владеет в Германии теми самыми землями, которые прямо подвергаются опасности нападения, поэтому он имеет больше прав на нас, чем король французский, которого исключают наши законы, ибо он чужд нам по крови и языку и не имеет ничего общего с нашим отечеством. Итак, да будет Карл императором, а свобода и безопасность империи да оградятся твёрдыми постановлениями»1.
Итак, как иностранному государю, Карлу было вменено в обязанность не приводить в Германию, без согласия государства, иноземных войск, не собирать имперского сейма вне Германии, назначать на государственные должности только природных немцев и во всех делах употреблять только латинский и немецкий языки. Он также обязывался защищать церковь и, одновременно с тем, уничтожить всё, в чём римской курией были нарушены конкордаты немецкой нации. Наконец, в капитуляции были статьи, касавшиеся утверждения княжеских прав, установления имперского правления по назначению курфюрстов и запрета отдельных союзов рыцарей и вассалов. Таким образом, капитуляция, принятая Карлом едва ли не ранее, чем он вступил на германский престол, в значительной мере определяла его права и суживала границы власти.
Предвыборный период имел для будущего императора особенное значение: из этого времени проистекает главная внешнеполитическая проблема Карла - многолетняя вражда с французским королём, достоинство которого было оскорблено выбором в пользу конкурента.
Отсюда же берут своё начало взаимные симпатии Карла со Святым престолом, нашедшие оформление в союзном договоре 1521 г., по которому стороны обязывались «иметь у себя как общих друзей, так и общих врагов без исключения и действовать согласно между собой для защиты и нападения»3. При этом союзники, конечно, имели в виду совокупное действие против Франции. В том же 1521 г. к этому договору примкнул и английский король Генрих VIII (1494-1547), бывший третьим из претендентов на императорский престол.
Напрасно Франциск I (1494-1547), смягчая начинавшееся раздражение, старался представить своё столкновение с королём в виде благородного соперничества двух рыцарей, которое, впрочем, не мешает им оставаться друзьями. «Ваш повелитель и я, - говорил он испанским послам, - мы точно соперники, но отнюдь не враги между собой. У нас обоих одна и та же властительница сердца, но, как следует благородным любовникам, мы оспариваем друг у друга обладание ею не в кровавом бою, а стараемся превзойти один другого в её глазах равностью нашего служения и столь же нежным, сколь почтительным, уходом за ней»1. Прошло не более года, а он, хотя и не оставляя своей вежливой манеры, но весьма требовательно заявлял:
«Если избранный римский король, предпочитая мир войне, располагается идти в Италию, для получения в ней императорской короны, лишь немногочисленной свитой, по примеру своих предшественников, то мы не только со своей стороны предлагаем ему должный почёт, любовь и безопасность, но уверены, что по нашему примеру и другие властители Италии сделают то же самое. Если же он вздумает отправиться туда с вооружённой силой и с недобрым намерением нарушить мир страны и возмутить её спокойствие, то поход его неминуемо повлечет за собой войну и все нераздельные с ней бедствия. В таком случае, благонамеренным людям, понимающим, как эти бедствия противны воле Божией, не остается ничего более, как стараться предупредить и устранить их всеми зависящими от них средствами». Несмотря на хитрые извороты дипломатической фразы, очевиден настоящий смысл послания. Оно, вне всякого сомнения, являет собой угрозу вновь избранному императору.
Однако обострение отношений с главными политическими фигурами Европы не заботило Карла столь сильно, сколь он стремился понять, каким образом избежать ему тех беспрецедентных по сложности проблем, которые ставило перед ним внутреннее управление империей и защита интересов её составных частей. Из одного вопроса закономерно следовал другой - не станет ли чрезмерное усиление и разрастание империи причиной её скорой гибели?
Раздел державы Карла V был неизбежен, поскольку интересы отдельных её субъектов едва ли можно было согласовать, а управление громоздким целым из одного центра оказывалось слишком трудным.Осознавая это, Карл в 1555- 1556 гг. принял решение отречься от престола и разделить свои владения между наследниками. Его единственный законный сын Филипп II(1527-1598) получил Испанию с её итальянскими и заокеанскими владениями, Нидерланды, Франш-Конте и Шароле. Младший брат Карла, Фердинанд, которому еще в 1520-е гг. были переданы австрийские земли Габсбургов, унаследовал императорский титул.
Передавая Нидерланды и другие части «бургундского наследства», более связанные со Священной Римской империей, чем с Испанией, сыну, а не брату, Карл V руководствовался стремлением максимально усилить потенциального светского главу католицизма, которым неизбежно становился новый испанский король. Но это решение дорого обошлось Филиппу: именно при управлении Нидерландами он столкнулся с наибольшими трудностями.
Филипп II был испанцем во всех отношениях: говорил только по-испански, строго соблюдал испанский этикет, был окружён практически одними испанцами -они, в отличие от жителей Фландрии, могли располагать его доверием. Естественно, такое поведение не могло найти поддержки во фламандском обществе - уже в начале его правления страну охватили непрекращающиеся волнения.
Осознавая свою непопулярность в Нидерландах, Филипп стремился добиться послушания народа путём политических и религиозных репрессий. Зачастую, действуя в отдельных государствах, входящих в состав огромной империи, государи ошибаются, применяя к различным областям одинаковые методы. Ту же ошибку, по нашему мнению, совершил и испанский король: то, что оказалось действенным для подавления восстания в Испании, в Нидерландах дало мощный толчок к началу освободительного движения.
Действительно, менталитет населения Нидерландов был совершенно иным, нежели народа Испании. Этому во многом способствовало геополитическое расположение государства: на юге фламандцы «встречались» с германскими лютеранами, на западе - с французскими гугенотами, на севере перед ними лежал открытый путь в Англию и прибалтийские государства, где реформаторское учение приобрело право гражданства. Веротерпимость - вот что, прежде всего, было необходимо столь свободолюбивой стране, однако Филипп Габсбург по натуре своей не являлся философом, а религиозная толерантность в это время была непризнанной добродетелью.
Ещё до прихода Филиппа к власти Карл V, будучи убеждённым, что только безраздельное господство католической религии способно оградить авторитет его власти и ликвидировать всякие демократические движения в стране, издаёт в 1550 г. «Кровавый указ», отдающий Нидерланды в руки инквизиции. Филипп после своего вступления на престол полностью подтверждает указ, изданный отцом, и требует его точного применения. Таким образом, роль католической церкви ширится: теперь она выступает не только с позиции вероучителя, но является одновременно и аппаратом политического сыска, имеющим собственную агентуру, и карательным органом, выносящим смертные приговоры, и, наконец, орудием финансовой эксплуатации страны, с помощью которого из Нидерландов извлекается огромное количество денежных средств и из-за которого тысячи нидерландских бюргеров, разоряясь или теряя часть своих доходов, обогащают испанское дворянство .«Именно здесь, а не в странах Нового Света, находятся неистощимые рудники испанских королей, их Индия, доставляющая средства для ведения войн в Германии, Италии и Франции».По этой причине испанский король не намерен был ни даровать Нидерландам желаемую свободу, ни, тем более, уступать их иностранному государству.
Между тем, внутренний конфликт государя с подчинёнными очень быстро приобрёл международный характер: восставшие пользовались негласной, но важной для них поддержкой немецких и французских протестантов, а также Англии, желавших воспользоваться разногласиями в собственных интересах. В то же время, испанская монархия, со своей стороны, старалась столкнуть политические амбиции английского и французского королевств - главных соперников Испании на дипломатической арене.
«Ссорить англичан с французами хорошо, я одобряю, чтобы это было сделано.
Такой комментарий по поводу сложившейся в Нидерландах ситуации даёт Филипп II. - То, чего не должно, это пытаться примирить меня с англичанами» .Подобные заявления, естественно, действовали на Англию самым раздражающим образом. Ввиду этого отношения между ней и Испанией, первоначально довольно хорошие, неуклонно ухудшались. Англия становилась опаснейшей соперницей Испании в Европе и Америке, она всё более активно поддерживала мятежные Нидерланды, снаряжала флотилии для контрабандной торговли в испанских колониях и для прямого пиратства.
Развитие событий к 1564 г. привело Филиппа к выводу о необходимости смягчить проводимую в стране политику, что выразилось в смещении с должности первого министра Нидерландов Антуана Перрено де Гранвеллы(1517-1586) и отводе испанского войска. Отставка иностранца, считал король, поможет достигнуть согласия с подданными. Для решения этой задачи, он, кроме того, выказывал намерение упразднить институт инквизиции, переложив функцию преследования еретиков на католических епископов. Недостаточность этих уступок, учитывая возбуждённость общества, привела к тому, что протестантские элементы начали открыто готовиться к борьбе 1 . Низшие слои Антверпена, Сент-Омера, Валансьена и других городов, взбунтовавшись, начали грабить католические церкви. Узнав обо всех событиях, Филипп решил лично отправиться во Фландрию для восстановления спокойствия. Когда сильный флот и большая армия были подготовлены, он, неожиданно для всех, заявил, что отправляет вместо себя своего ближайшего советника - Фернандо Альвареса де Толедо, герцога де Альба (1507-1582).
Назначение де Альбы знаменовало переход к репрессиям военного толка. Полученные им инструкции требовали не только подавления ереси, но и всякого движения, направленного на возрождение традиционной автономии Нидерландов, или всего, что хоть сколько-нибудь походило на оппозицию или протест против политики централизации. Штатгальтер Нидерландов , внебрачная дочь Карла V, Маргарита Пармская (1522-1586), прекрасно осведомлённая о настроениях во фламандском обществе, вынуждена была сложить полномочия, которые, по приказу Филиппа, были полностью переданы герцогу. «Здесь так ненавидят Альбу, - заявила она перед отъездом в Италию, - что одного его появления будет достаточно, чтобы ненависть распространилась на всю испанскую нацию»3. Хотя Филипп первоначально не придал её словам особенного значения, герцогиня была права. Политика, проводимая наместником короля в Нидерландах, не принесла успехов. Уже в 1572 г. испанские власти окончательно утратили контроль над северными провинциями, и все попытки подавить движение, стоившие Испании огромных материальных и людских потерь, не принесли положительных результатов. Это давало Филиппу право сделать в 1573 г. следующее заявление: «Герцог украл у меня Нидерланды».