Но Аристотель, с одной стороны, ситуацию в Спарте видит сквозь призму того отношения к женщине, которое было типично для всей Древней Греции, а с другой стороны - своё толкование вопроса о женской природе подкрепляет соответствующей оценкой положения женщин в Спарте.
Сначала отметим, что под своё решение вопроса о природе женщины Аристотель подводит метафизические основания в виде теории пола, развитой в рамках известного учения о мировых началах. Мужчина, как вообще самцы, олицетворяет форму вместе с целевой причиной и началом движения и возникновения, женщина же, как вообще самки, - олицетворяет материю, пассивное материальное начало. «Поэтому женский пол не порождает сам из себя, ибо он нуждается в сообщающем движении и определяющем начале» (Аристотель. О возникновении животных, 730 a; пер. В.П. Карпова) [4, с. 86]. Мужское семя, по Аристотелю, сообщает плоду чистую форму и движение, но не вещество, вкладом женского пола в зарождение и рост плода является лишь вещество, но не форма и движение. Отсюда делается вывод, что по-настоящему плод является следствием порождающей деятельности мужчины, но не женщины - «женщина есть как бы бесплодный мужчина». Плоды мужского пола подвижнее, чем плоды женского пола, поскольку вообще мужское тело теплее, чем женское, в силу того, что мужское начало является движущим. Правда, мужские плоды из-за их подвижности чаще повреждаются. Но зато холодность и неподвижность плода женского пола сказывается гораздо более негативно. Аристотель утверждает: «Ведь в утробе матери женский плод расчленяется в больший срок времени, чем мужской, а после рождения у женщин всё завершается раньше, чем у мужчин: и созревание, и расцвет, и старость, ибо они - слабее и холоднее по природе, и женственность следует рассматривать, как некий природный недостаток» (О возникновении животных, 775a) [4, с. 184].
Отметим, что действительно, в древнегреческом обществе у женщин продолжительность жизни была меньше продолжительности жизни мужчин. Но есть все основания думать, что это происходило из-за худших условий жизни женщин. Ведь в современном обществе, при изменившихся условиях жизни, женщины живут в общем дольше мужчин. В таком случае, следуя логике самого Аристотеля, не должны ли мы его исправить в том духе, что женственность это не природный недостаток, а, напротив, - природное преимущество? Аристотелю, к сожалению, не приходит в голову мысль о возможной зависимости того, что он понимает под природой полов, от социальных условий жизни.
Само разделение на два пола появилось, как считает Аристотель, вследствие того, что прекрасное и божественное лучше, чем не являющееся таковым, а лучшее должно отделяться от худшего. «И поскольку, - рассуждает в этом ключе Аристотель, - первая движущая причина, содержащая разумное основание и форму, лучше и божественнее материи по своей природе, постольку лучше, если от низшего будет отделено высшее. Вследствие этого, где только возможно и поскольку возможно, при возникновении животных от женского начала отделяется мужское, ибо лучшее и божественное есть начало движения, являющееся в существах возникающих мужским; материя же - начало женское. Сходится же и смешивается для дела порождения с женским началом мужское, потому что это дело обще обоим» (О возникновении животных, 732 a) [4, 91].
Развивая свои взгляды на природу пола, природу женщины в социальном плане Аристотель, как мы уже упомянули, уподобляет природе раба: женщина, как и раб, предназначена к подчинению господину. Женщина по природе рабыня мужчины. Справедливо ли то, что кто-либо является рабом? На этот вопрос легко ответить, утверждает Аристотель, поскольку «властвование и подчинение не только необходимы, но и полезны, и прямо от рождения некоторые существа различаются [в том отношении, что одни из них как бы предназначены] к подчинению, другие - к властвованию» (Политика, 1254 a 22 - 25; пер. С.А. Жебелева) [3, c. 382]. Душа властвует над телом, разум правит чувствами - это полезно и необходимо для человека. «Так же и мужчина по отношению к женщине: первый по своей природе выше, вторая - ниже, и вот первый властвует, вторая находится в подчинении» (Политика, 1254 b, 14 - 15) [3, c. 383]. «Все те, - продолжает Аристотель, - кто в такой сильной степени отличается от других людей, в какой душа отличается от тела, а человек от животного (это бывает со всеми, чья деятельность заключается в применении физических сил, и это наилучшее, что они могут дать), те люди по своей природе - рабы; для них, как и для вышеуказанных существ, лучший удел - быть в подчинении у такой власти» (Политика, 1254 b, 16 - 21) [3, c. 383]. «Очевидно, во всяком случае, - делает Аристотель вывод, относящийся, конечно же, и к отношению мужчины и женщины, - что одни люди по природе свободны, другие - рабы, и этим последним быть рабами и полезно и справедливо» (Политика, 1255 a, 1 - 2) [3, c. 384].
И раб, и женщина принадлежат господину, мужчине-эллину как его «одушевлённые орудия», имеющие определённое назначение. Правда, женщина как орудие отличается от раба, тем, что её предназначение - «творчество природы», т.е. исключительно рождение потомства, в то время как раб изготавливает неприродные предметы, имеющие многообразные применения. Для Аристотеля ясно, что первое предназначение более высокое, чем второе, так как единственное предназначение может быть исполнено лучше, чем многоразличное (Политика, 1252 b, 1 - 5) [3, c. 377]. Деторождение, основное предназначение женщины, по его убеждению, может сопровождаться лишь занятиями по дому, но не иначе, чем под строгим контролем мужчины-домохозяина, как это вытекает из того, что он высказал в связи с критикой будто бы чрезмерной свободы женщин в Спарте.
Надо заметить, что, уподобляя до высокой степени природу женщины природе раба, в одном важном пункте Аристотель обходит вроде бы напрашивающийся вопрос о том, действительно ли женщина по своей природе есть приниженное и зависимое существо подобно тому, как раб есть раб по природе.
Дело в том, что Аристотелю известна кроме почти общепринятой и теоретически оправдываемой им самим точки зрения о человеческом существе, предопределённом к рабству по своей природе, и альтернативная точка зрения, согласно которой «самая власть господина над рабом противоестественна; лишь по закону один - раб, другой - свободный, по природе же никакого различия нет». Ведь люди оказываются в положении рабов в результате насильственных, в первую очередь - военных действий. Из этой второй точки зрения следует, что «власть господина над рабом, как основанная на насилии, несправедлива» (Политика, 1253 b 20 - 24) [3, с. 381]. Аристотель с трудом сводит концы с концами в решении этого вопроса (см.: Политика 1255 a - 1255 b 15) [3, с. 384-386], поскольку нельзя не признать, что насилие - основной источник рабства и что тот, кто сегодня господин, завтра может оказаться рабом. Как же различить раба по природе и раба по закону, т.е. по человеческому установлению? В конце концов, Аристотель не вполне внятно даёт понять, что будто бы рабы по природе - это варвары, а эллины, дескать, попадают в положение рабов лишь насильственно, «по закону». Конечно же, это ответ, который мог казаться убедительным лишь расхожему мнению греков в силу его соответствия этноцентристской установке их сознания. И совсем Аристотель не замечает, что раз уж он сопоставляет женскую природу существу раба по природе надо бы и в отношении женщины рассмотреть вопрос о том, на самом ли деле она природой предназначена быть рабой мужчины-господина? А не потому ли она принижена и зависима, что насильственно, по человеческому закону принуждена занять такое положение? Вероятно, Аристотель потому и не замечает, что надо бы поставить такой вопрос, что он, как идеолог античного строя социального неравенства, откликается, прежде всего, на общественные настроения, на, так сказать, резонансные темы общественного сознания.
Равенство женщины и мужчины по природе и проект освобождения женщины в справедливом государстве. Платон
Идея несправедливости рабства ко времени Аристотеля получила довольно широкую известность, будучи высказанной представителями более или менее массового идейного течения - софистами. Софисты ввели в обсуждение саму тему противопоставления «природы» и «закона» как человеческого установления, склоняясь к мысли, что справедливо существующее по природе, а по закону - несправедливо. В этом контексте по поводу рабства, например, софист Алкидамант сказал: «природа не сотворила никого рабом» (цит. по: [14, с. 471]. Рабство несправедливо, по крайней мере, с точки зрения некоторых софистов, поскольку оно существует не по природе, а по закону. Это должно было звучать тем более сильно, что обращение в рабство совершалось путём именно насильственных (военных) действий. Поскольку софисты представляли собой заметное течение мысли и к тому же занимались учительством, их взгляды, как можно думать, получили известность и некоторое распространение в широкой публике.
Что же касается темы несправедливости приниженного и зависимого положения женщин, то она широкому общественному мнению греков ко времени Аристотеля вовсе не была известна. Позиция Платона по женскому вопросу, разработанная в диалоге «Государство», имела теоретический характер, что затрудняло её распространение в публике. К тому же ко времени Аристотеля его учитель оставался едва ли не единственным автором, кто положение женщин в современном ему обществе расценил, по существу, как не справедливое. И на самом деле, если положение женщин, отвечающее принципу справедливости, ещё только должно быть установлено, как предполагается платоновским проектом идеального государства, то не трудно сообразить, что существующее положение признаётся несправедливым. То есть, Платон считает, что существующее положение женщин не соответствует их природе.
Правда, Платон не говорит, что неравноправное положение женщин утвердилось в буквальном смысле насильственным путём. (А правильно ли вообще так думать?) Но, во всяком случае, он полагает, что неравноправие женщин по отношению к мужчинам вытекает не из женской природы, как позже стал утверждать Аристотель, а проистекает из заблуждений по поводу этой природы и удерживается затем силой обычая, т.е. человеческим установлением («законом») (см.: Платон. Государство, V, 452 - 453a) [20, с. 225-227]). В отличие от Аристотеля, у которого разработка теории женской природы сводится к теоретическому переложению заранее известного господствующего мнения, сближающего природу женщины с природой раба, что является простой констатацией фактически (полу)рабского положения женщин, для Платона трактовка природы женщины - это «спорный вопрос». Платон, ставя и решая этот вопрос, вообще не обращается к проведению каких-либо аналогий между женщинами и рабами. (Впрочем, сомнительно, что в идеальном полисе Платон вообще находит место для рабов). Платон ставит и решает вопрос о природе женщины не методом внешней аналогии, а исключительно в рамках сопоставления, имеющего прямое отношение к сути дела, а именно сопоставления природы женщины с природой мужчины: «способна ли женская часть человеческого рода принимать участие во всех делах наряду с мужчинами, или же она не может участвовать ни в одном из этих дел; а может быть, к чему-то она способна, а к другому - нет» (Государство, V, 453 a; пер. А.Н. Егунова) [20, с. 226].
Аристотель не только не задаётся применительно к женщине вопросом о том, является ли её неравноправное положение по отношению к мужчине действительно положением «по природе» или, может быть, она в это положение поставлена «по закону»; вопросом, который напрашивается из сопоставлений женской природы с природой раба, но и на платоновскую проблематизацию вопроса о природе женщины и на его трактовку этой природы никак не откликается, хотя, конечно же, внимательно читал текст «Государства». Ведь он, Аристотель, как мы отметили, в пику Платону, судит поведение спартанских женщин, он развенчивает платоновскую идею общности жён и детей в идеальном государстве (о чём мы ещё скажем), но непосредственно с платоновской трактовкой природы женщины даже не пытается спорить. Почему? Мы думаем, потому, что это не позволило бы ему последовательно провести оправдание существующего (существовавшего в обществе, в котором жил Аристотель) положения женщин.
Платоновская трактовка природы женщины замечательна не только тем, что она была первой, так сказать, феминистской теорией, возникшей за столетия до феминизма, но ещё и тем, что эта теория была так хорошо обоснована, что аргументы в её пользу сохраняют убедительность до сих пор и, думается, впредь также сохранят своё значение.
То, что вопрос о природе женщины является спорным, обычно не замечают, поскольку женская природа имеет очевидное отличие от природы мужчины. И потому предполагают как само собой разумеющееся, что женщина неспособна делать то, что способен делать мужчина. Но, говорит Платон, так поступают, когда «не умеют рассматривать предмет, о котором идёт речь, различая его по видам» (Государство, V, 454 a) [20, с. 227-228]. Не всякий вид различий равнозначен различиям других видов. Например, поясняет Платон, такие различные природные свойства людей как плешивость и волосатость никак не предопределяют способность того или другого плешивого или волосатого человека к определённому ремеслу. Поэтому и из того очевидного различия, что «самка рожает, а самец оплодотворяет», спорно было бы сразу выводить отличие в целом природы женщины от природы мужчины (V, 454 d - e) [20, с. 228]. Чтобы решить вопрос о природе женщины надо сопоставить её с природой мужчины конкретно по той совокупности способностей, которыми должно определяться её положение в обществе. Сопоставление способностей женщины со способностями мужчины показывает, делает вывод Платон, что «одинаковые природные свойства встречаются у живых существ того и другого пола, и по своей природе как женщина, так и мужчина могут принимать участие во всех делах, однако женщина во всем немощнее мужчины» (V, 455 d - e) [20, с. 229-230].
Правда, тезис о том, что женщины во всех делах немощнее мужчин не полностью соответствует тому, что сказано самим же Платоном в «Государстве». Есть дела, которые женщины всё-таки делают лучше мужчин, как то «ткут, пекут жертвенные лепешки, варят похлебку» (455 c) [20, с. 229]. Кроме того, Платон согласен с тем, что «многие женщины во многих отношениях (т.е., конечно, и в плане исполнения деловых обязанностей тоже - В. М.) лучше многих мужчин» (455d) [20, с. 229-230]. Но Платон мог бы, думается, заметить и большее: не спорно ли без оговорок вообще утверждать, что в каких-то делах женщина немощнее мужчины? Ведь так это представляется именно в существующем обществе, в котором женщины заняты лишь делами по дому: «ткут, пекут жертвенные лепешки, варят похлебку». Но если, как предполагает Платон в проекте идеального государства, женщины будут получать такое же образование, изучая, как и мужчины, и мусические искусства, и гимнастику, и военное дело (V, 451d - 452 a) [20, с. 225], а затем также, как мужчины, получат возможность в соответствии с индивидуальными способностями профессионально заниматься делами в любой страте идеального полиса, в том числе - в высших: в слоях стражей и правителей (философов), то не изменится ли коренным образом интересующая нас ситуация? Не смогут ли женщины развить так свои способности, что не только отдельные из них, но и их большинство сравняется по силе способностей с мужчинами или даже в чём-то превзойдёт их? Платон очень близок к тому, чтобы заметить такую возможность. Ибо доказательство того, что способность женщин к занятиям, относимым обычно к ведению мужчин, не противоречит женской природе, он ставит именно в контекст утверждения истинности того, что должно осуществиться в будущем вопреки тому, что наблюдается сейчас, в его время. По поводу способности женщины к «мужским» занятиям в «Государстве» говорится: «Значит, наши установления (о женщинах - В. М.) не были невыполнимы и не сводились лишь к пустым пожеланиям, раз мы установили закон сообразно природе (женщины - В. М.). Скорее, как видно, противоречит природе то, что вопреки этому наблюдается в наше время» (V, 456 b - c) [20, с. 230-231].