«Хороши наши ребята,
Самогоночки не пьют.
Как завидят полбутылки,
Так с руками оторвут»,
Парни озорно отвечали:
«Мы того побить хотели,
Кто нас пьяницей назвал,
За свои мы деньги пили,
Нам никто не покупал».
Обильной выпивкой сопровождалась каждая деревенская свадьба. Свадебный ритуал соблюдался неукоснительно. Свадебный поезд периодически останавливался, чтобы выпить стаканчик-другой, благо причина для этого всегда находилась: то «сломалась оглобля», то «порвались гужи» и т.п. Пили и во время венчания и после оного. Иногда свадебный обряд приобретал откровенно гротескный характер: «По положению батюшка должен читать новобрачным нравоучения, но самогон связал ему язык, и пробормотав какую-то нелепицу, батюшка объявил обряд выполненным». Там же. С. 126,128.
Несмотря на заявления сельских комсомольцев, что комсомольцы - это «те, которые не пьют», и деревенская комсомольская свадьба не обходилась без возлияний. Перед нами описание «красной свадьбы» в селе Ново-Покровка Семипалатинской губернии, «сценарий» которой пугающе напоминает традиционный сельский праздник: «Жених с невестой направляются в дом жениха, здесь молодых благословляют и сажают в углу под образами. На столе перед ними стоит четверть самогона и... сосна, украшенная цветами. На груди жениха красуется красный бант, приколотый значком КИМа». Бузотер. 1926. № 18. С. 11.
Но с другой стороны, комсомольцы в ряде случаев блюли чистоту своих рядов. Так, 18-летний комсомолец Федор Шамалин был исключен из рядов ВЛКСМ после того, как напоенный матерью до потери сознания разорвал комсомольский билет в присутствии секретаря ячейки. Также члены деревенских комсомольских организаций неоднократно доносили в милицию на односельчан-самогонщиков. Не останавливало даже семейное родство. На известного деревенского самогонщика Андрея Яковлевича Сысоева его дочь комсомолка Нюша лично написала заявление в милицию. Вскоре приехал отряд из районного центра и накрыл всех самогонщиков. Затем последовали арест, суд и штраф в 25 рублей. Но когда родители узнали, кто был виновником злоключений, Нюше пришлось уехать в Москву на фабрику. Мурин В.А. Указ. соч. С. 14,16.
Но как гласила деревенская частушка:
«Самогонщику все едино,
Что ни поп, все батька,
Лишь была бы самогонка,
Да затвора кадка».
Большинство самогонщиков стали профессиональными винокурами, мелкими заводчиками, готовыми пойти на все, чтобы обогатиться. На базе самогоноварения рождалась новая, советская буржуазия, и, само собой, истраченные пролетариатом и крестьянством на самогон деньги обогащали отнюдь не «родное государство».
Корни алкоголизма лежали, несомненно, глубже сферы классового противостояния. Но если честно, то некоторые основания для того, чтобы связывать злоупотребление спиртным с «нэпманской стихией» все же были. На первом месте стояли экономические причины. 18 января 1923 года ВЦИК и СНК приняли декрет «О дополнительном обложении торговых и промышленных предприятий на проведение мероприятий по борьбе с последствиями голода», которым устанавливалось дополнительное обложение не только предприятий, производящих предметы роскоши и торгующих ими (50% стоимости патентов и 1% с оборота), но и кафе, ресторанов высших разрядов (100% патента и 3% с оборота), торговых заведений пивом и вином (100% их стоимости). СУ РСФСР. 1923. № 4. Ст. 77.
Последствия «сухого закона» сказывались не только на мелкой уличной преступности и «бытовухе». 24 сентября 1923 года в Ростове-на-Дону с пивзавода «Заря» до ночи шел экстренный отпуск пива частным владельцам - разливали даже горячее. Дело в том, что на следующий день цена на сей напиток должна была повыситься вдвое. Булдаков В.П. Социокультурные гримасы нэповского времени и проблема социальной стабильности // Право, насилие, культура: региональный аспект (первая четверть). М.; Уфа, 2001. С. 282. В условиях рыночной стихии и прямого государственного давления предпринимателям приходилось проявлять «чудеса» изворотливости, чтобы завлечь покупателя. Печать сообщала, что в Ленинграде арендаторы норовили открывать «заведения с желто-зелеными вывесками» (пивные) поближе к заводам, мотивируя тем, что вложишь ближе к массам, производительность подымешь, Бегемот. 1925. № 5. С. 14. а в городе Гусь Хрустальный Владимирской губернии некий предприимчивый частный торговец ходатайствовал перед ЦИКом, «идя навстречу населению и все развивающейся промышленности», об открытии крупной оптовой торговли крепкими напитками. Смехач. 1927. № 4. С. 6. На страницах сатирических журналов такой «специалист», сетовавший на трудности жизни, был представлен весьма карикатурно: «Завод самогонный имею, а обидно: не знаю, как до довоенной выработки поднять производство - до войны то ведь его не вырабатывали». Бегемот. 1925. № 6. С. 7.
Наряду с причинами меркантильного характера, наличествовали и чисто психологические факторы. Бизнес периода нэпа был скорее ориентирован на выживание и на прожигание жизни, чем являлся базовой жизненной целью. Явления, названные в литературе «гримасами» или «угаром» нэпа, достаточно известны и даже хрестоматийны. Не секрет, что нэпманы, неуютно чувствовавшие себя в Советской республике, часто вели себя по принципу «пропадать - так с музыкой», предаваясь пьяным кутежам и разврату. Отсюда - некая «аура», которая ассоциировалась с «последними русскими капиталистами» и влекла за собой вполне определенный спектр впечатлений. Голос народа. Письма и отклики рядовых советских граждан о событиях 1918-1932 гг. … С. 178. Карикатуры в рубриках «Гримасы нэпа», изображающие дремлющих за столом, уставленным едой и спиртным, жирных нэпманов, быстро стали приметой времени:
«Хорошо!... Душе отрадно!...
Сердце дремлет... Сердце спит...
Только грубо и нескладно
НЭП за рюмочкой сопит...». Крокодил. 1922. № 1. С. 7.
Пьянство неизменно присутствовало среди набора «смертных грехов», присущих нэпманам. В 20-е годы «нэпо румяная, угарно пьяная» нередко рисовалась в виде запеленутого младенца, рядом с которым располагались непременные атрибуты в виде пива и карт. Красный ворон. 1923. №2. С. 8. В массовом сознании эпохи как в кривом зеркале «шинкари, трактирщики, самогонщики и священники» сливались в одно неразделимое целое. Типичный пример восприятия городским населением нэпманского «делового мира» 1926-1927 годов дает нам современник этих событий писатель Лев Шейнин: «В Столешниковом переулке, где нэп свил себе излюбленное гнездо... покупались и продавались меха и лошади, женщины и мануфактура, лесные материалы и валюта. Здесь черная биржа устанавливала свои неписанные законы, разрабатывая стратегические планы наступления «частного сектора». Гладкие мануфактуристы и толстые бакалейщики, ловкие торговцы сухофруктами и железом, юркие маклера и надменные вояжеры, величественные крупье, шулера с манерами лордов и с бриллиантовыми запонками, элегантные кокотки в драгоценных мехах и содержательницы тайных домов свиданий,... грузные валютчики,... мрачные, неразговорчивые торговцы наркотиками». Шейнин Л. Старый знакомый. М., 1957. С. 38. И, конечно, непременным атрибутом всего этого мира было беспробудное пьянство: «Там кутеж, трещат трактиры. Все делишки бражные». Крокодил. 1922. № 1. С. 11.
Но самое главное другое. В нэпе виделась угроза перерождения коммунистов, растворения в новых условиях основ коммунистической морали. Пугало распространение алкогоголя и наркотиков, проституции и азартных игр, коррупции и спекуляции. Вот весьма характерное сообщение «Известий» Воронежского губернского комитета партии с типичными для партийной печати тех лет «зоологическими» оценками: «Развелись волчьи ямы буржуазного окружения: кафе, рестораны, игорные притоны, буфеты с крепкими напитками, тотализатор и т.п. - поджидают коммунистов, особенно молодых, чтобы разложить партию». Цит. по: Никулин В.В. Власть и общество в 20-е годы. Политический режим в период нэпа. Становление и функционирование (1921 - 1929 гг.). СПб., 1997. С. 150-151. Л.Д. Троцкий позднее вспоминал: «В нравы нового правящего слоя входили настроения моральной успокоенности, самоудовлетворенности и тривиальности. … Хождение друг к другу в гости, прилежное посещение балета, коллективные выпивки, связанные с перемыванием косточек отсутствующих». Троцкий Л.Д Моя жизнь. М., 1991. С. 478.
Заметим, что в менталитете 1920-х годов (особенно городского населения) нэпман и советский аппаратчик-бюрократ предстают, как кентавр, в неразрывном единстве. Следует признать и то очевидное обстоятельство, что немалую толику в «общее дело» распространения пьянства в Советской России вносили представители местной номенклатуры. Президиум Енисейского губкома партии 15 июня 1921 года дал задание начальнику губернской чрезвычайной комиссии Р.К. Лепсису срочно провести следствие по делу о поголовном пьянстве коммунистов в партийных и советских учреждениях города Минусинска и уезда. По результатам проверки 12 июля на закрытом заседании губкома было вынесено решение передать виновников попоек «для принятия мер» в Енисейскую «чрезвычайку». Такая же «оздоровительная» операция была осуществлена летом 1922 года в Ачинском уезде, а в декабре того же года поход против пьянства местных начальников был предпринят в Чумаковской волости Каинского уезда Новониколаевской губернии. Весьма показательны итоги проведенной в 1928 году в Рязани проверки работников советских учреждений: 1139 человек, или 22% всего их состава были признаны непригодными к работе, в том числе пьяниц среди них насчитывалось 484 человека. См.: Измозик В. Голоса из прошлого. Письма 20-х годов, не дошедшие до адресатов // Наука и жизнь. 1994. № 3. С. 3-16.
Материалы перлюстрации показывают, что из 82 крестьянских писем 20-х годов, упоминающих о поведении местной власти, 79 (96%) отзывались о ней крайне отрицательно, отмечая пьянство, взяточничество и грубость деревенских коммунистов. Гимпельсон Е.Г. Нэп и советская политическая система. 20-е годы. М., 2000. С. 371. Перед нами выдержки из доклада начальника Информационного отдела ГПУ Ашмарина в Секретариат А.И. Рыкова «Об экономическом и политическом положении крестьян за январь и февраль 1923 г.»: «Пьяный разгул в деревне не мог, конечно, не захватить и провинциальных совработников. И действительно: крестьяне нередко в ответ на противосамогонную агитацию указывают на пьянствующих членов сельсоветов, волисполкомов, милиционеров и совработников, в особенности командированных в село из уездного или даже губернского центра.... Руководители милиции сплошь и рядом не только досуг свой, но и служебное время проводят в попойках с деревенскими властями, коммунистами, учителями, попами и кулаками». ГА РФ. Ф. 5446. Оп. 55. Д. 204. Л. 20-40. М.М. Пришвин описывает довольно анекдотическую историю об исключенном из рядов партиии коммунисте-фельдшере, который, когда его сделали заведующим отделом здравоохранения, в тот же день выпил весь спирт в аптеке. Пришвин М.М. Указ, соч. С. 169.
Архивные документы свидетельствуют, что на уровне низовой власти кипят страсти иногда почище шекспировских. Наглядный пример тому, письмо жителя хутора Большая Таловая Донского округа, бывшего председателя сельсовета В.И. Бутченко от 12 февраля 1927 года на имя своего знакомого и бывшего сослуживца, теперь члена ВЦИК Н.Т. Опанасенко с просьбой помочь в восстановлении в избирательных правах. Автор послания констатирует, что по его приезде на хутор в 1924 году «органы управления стояли не на высоте своего положения»: «Председателем сельсовета был некий Скворцов, человек не то, что любит выпить, а просто алкоголик, грубый и почти не грамотный человек. И этот человек почти бесконтрольно и даже самостоятельно вершил судьбы населения хутора». Его преемник на посту председателя сельсовета Ткаченко, «просто до тех пор допился, что даже замотал 300 рублей налоговых денег». После отдачи прежних председателей под суд за растрату, автору письма, возглавившему сельсовет весной 1925 года, в помощь было направлено два партийца из райисполкома. Но это не смогло предотвратить конфликт между беспартийным председателем и секретарем сельсовета - кандидатом в члены партии, который стал писать доносы в партийную ячейку, достигшие своей цели. ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 140. Д. 1163. Л. 2-4.
Больше всего возмущение местных жителей вызывали руководители-коммунсты. Как отмечалось в одном анонимном письме в «Крестьянскую газету» от 30 августа 1928 года: «Набрали в партию всякой своры. Я наблюдаю все время и все хуже. В 1917 году лучше были люди. Были и плохие некоторые, но мало, а сейчас все хуже: все карьеристы и пьяницы, лишь бы ему лучше было … Белогвардейцы в карательных отрядах мучили бедноту, убивали, а теперь пролезли в партию - тоже братья. Партеец напьется и буянит. Я не знаю ни одного, которые не надругаются над бедными женщинами, где квартируют». Соколов А.К. «Создадим единый фронт борьбы против нэпа». (Анализ общественных настроений конца 20-х годов по письмам и откликам рядовых советских граждан) // НЭП: завершающая стадия. Соотношение экономики и политики. М., 1998. С.134-135. Вот еще одно анонимное письмо в редакцию «Крестьянской газеты» из Донбасса, написанное летом 1928 года: «Вся нечистота забралась в партию. Широкая дорога в партию! Они этого хотели. Они теперь воцарились у власти, у руля, а крестьянин-рабочий уже потерял надежду в справедливость выборов. Собрание рабочих или крестьян на селе - наше дело проголосовать, а уж выборный есть партиец-пьяница», для которого создам «настоящий коммунизм» - курьерские поезда, в вагонах шампанское и чего твоя душа желает, а рабочий работай, есть не проси». Там же. С. 136-137. Крестьянин Брянской губернии С.А. Карнеев в письме в редакцию «Крестьянской газеты» жаловался, что их деревню «замучили наши братья коммунисты»: «как понесет наш темный крестьянин свои гроши в сельсовет сдавать, деньги отдаст сельсовету, а сельсовет деньги пропьет». Крестьянские истории. Российская деревня 20-х годов в письмах и документах … С. 115. На крестьянском митинге в Поподьинской волости Рязанского уезда 31 января 1925 года со всей ответственностью за свои слова было сделано заявление, что «у нас коммунисты каждый день пьяные находятся … ни одного собрания не проведут не пьяные, все вдрыск, … все пьянствуют». Там же. С. 205.