Алкогольная политика и «пьяная культура» в Советской России 1920-1930-х годов
«Что было раньше: Россия или водка? Вопрос теологически некорректен. Потому что в России нет и не должно быть культуры пьянства, что есть метафизика, презирающая латинское отношение к вину, баварские пивные выкрутасы, но ценящая строгий набор ритуальных предметов: стакан, пол-литра, огурец» (Виктор Ерофеев)
Питие населения в большинстве стран мира имеет древнейшие культурно-исторические традиции и связано как с праздниками, так и с буднями. В частности, самостоятельное винокурение в России возникло в XV ст., когда в Москве в результате выгонки хлебного спирта появился новый напиток - «хлебное вино». Полученное вино быстро вытеснило из массового употребления ранее распространенные напитки - квас, пиво, мед и брагу. Распространение пьянства населения также было связано с массовым завозом в Россию в XVI в. водки и вин из-за рубежа. Иван Грозный запретил в Москве продавать водку, но опричникам для пития алкогольных напитков разрешил создавать особые дома, которые назвали по-татарски кабаками. В дальнейшем кабаки появились и в других городах России, заменив традиционное питейное заведение - корчму. С этого времени кабак прочно вошел в повседневную жизнь населения, а пьянство в России получило широкое распространение и стало серьезной проблемой. Мирошниченко Л. Энциклопедия алкоголя: Великие люди. История, Культура. М., 1998. С. 37.
То есть пьянство не было новостью для России. Поэтому на протяжении 1920-х гг. страна быстро вернулась к дореволюционным нормам потребления спиртного. Ведь в русской традиции многие стороны повседневности тесно связаны с употреблением спиртного. Однако в России водка всегда была чем-то большим, нежели просто выпивкой. Алкоголь нередко являлся частью народной обрядности (свадьба, поминки и прочее), поэтому отрицание значимости спиртных напитков неизбежно вело к изменениям в ментальности населения. Не удивительно поэтому, что идеологические структуры правящей партии стремились манипулировать отношением населения к выпивке. Более того, сфера контроля большевистского режима над массовым потреблением алкоголя стала ареной не менее упорных «сражений», чем на полях Гражданской войны.
Правда поначалу новая власть не собиралась вплотную заниматься сферой производства и потребления алкогольных напитков. Так, декрет Совнаркома РСФСР от 19 декабря 1919 года «О воспрещении на территории РСФСР изготовления и продажи спирта и не относящихся к напиткам спиртосодержащих веществ», в определенной мере подтверждавший «сухой закон» военной поры, скорее стал продолжением политики широкомасштабной национализации, нежели осознанной антиалкогольной акцией. Суровость декларированных властью мер, предусматривающих лишение свободы не только за изготовление самогона, но даже за появление в пьяном виде в общественных местах, была, в большей степени, обусловлена нависшей над страной военной опасностью, а также необходимостью сохранить хлебные запасы для населения и нужное количество спирта для промышленности. Но с другой стороны, сопровождавшая запрет на продажу спиртного декларация об отсутствии у рабочих потребности в нем, была явной идеализацией облика рабочего класса, чей безалкогольный досуг должен быть стать антиподом повседневной жизни высших слоев царской России. Априори предполагалось, что в новом обществе пристрастие народа к спиртному исчезнет как по мановению волшебной палочки по причине отсутствия социальных корней оного. Не случайно Программа РКП(б) в марте 1919 года причислила злоупотребление спиртным к «социальным болезням», а запрещение алкоголя, как «безусловно вредного для здоровья населения» было внесено даже в план ГОЭЛРО.
Однако в полной мере утопические воззрения большевиков на возможность пополнять бюджет без торговли вином проявились все же после завершения Гражданской войны. Это объяснялось тем обстоятельством, что в ленинской концепции социализма не было места спиртному как источнику добычи «легких денег». Об этом вождь прямо заявил на Х Всероссийской партийной конференции в мае 1921 года, а в марте следующего года с трибуны XI съезда партии вообще поставил вопрос о категорическом недопущении «торговли сивухой» ни в частном, ни в государственном порядке. Цит. по: Лебина Н.Б. Повседневная жизнь советского города: Нормы и аномалии. 1920-1930 годы. СПб., 1999. С. 23.
Другими словами, в проектируемом «светлом будущем» не должно было остаться места таким пережиткам «проклятого прошлого», как пьянство и тем более алкоголизм. Вероятно, подобный социальный оптимизм и стал причиной первых послаблений в алкогольной сфере, предпринятых в 1921 году. Так, специальным постановлением Совнаркома РСФСР от 9 августа 1921 года, подписанным наркомом продовольствия А.Д. Цюрупой, была разрешена продажа виноградных, плодово-ягодных и изюмных вин с содержанием алкоголя не более 20 градусов, на что требовалось особая санкция отделов управления местных исполкомов. Собрание узаконений и распоряжений Рабочего и Крестьянского Правительства (СУ РСФСР). М., 1921. № 60. Ст. 413. Что же касается отпуска спирта учреждениям, предприятиям и отдельным лицам для технических, медико-санитарных и прочих надобностей, то согласно Постановления СТО РСФСР от 15 февраля 1922 года, он также производился местными спиртовыми органами (рауспирт), правда, исключительно по нарядам соответствующего центрального органа ВСНХ - Госспирта. 26 июня этого же года было издано очередное Постановление СТО о государственно-спиртовой монополии, запрещавшее выпускать спирт из заводов и складов на внутренний рынок для реализации без особых нарядов Центра. Бюллетень техпроминспекции НК РКИ. М., 1923. № 39. С. 1.
В результате этих и других мер к 1923 г. государственное производство пищевого спирта упало почти до нуля. Однако население, не собиравшееся отказываться от крепких спиртных напитков, отсутствие водки с лихвой компенсировало самогоном. Возрожденная в 1922 году государственная винокуренная промышленность (в декабре в Советской России работало уже свыше 110 таких предприятий) не могла сколько-нибудь серьезно конкурировать с дешевым самогоном (этот «живительный напиток» обходился производителю не дороже 1 копейки за градус, тогда как рыночная цена в деревне была выше примерно в 2 раза, а в городе - в 3-4 раза), Воронов Д.Н. О самогоне. М.;Л., 1930. С. 5. «морем разливанным» заполнившим российское пространство «от Москвы до самых до окраин».
Лишь только после выпуска в продажу в первых числах декабря 1924 г. напитков 30-градусной крепости («Русской горькой» и различных наливок) удалось сбить волну самогоноварения в городах, но не в деревне, где из пуда хлеба можно было выгнать 10-12 бутылок самогона подобной крепости. Конечно, выход самогона из различных продуктов сильно варьировался. Так норма получения самогона из 1 пуда продукта в ведрах (1 ведро=12,3 литра) составляла: мука - 0,7; зерно - 0,6; картофель - 0,37; сахар - 1,58; ячмень, овес, кукуруза и другие хлебные продукты - 0,32; сахарная свекла и прочие корнеплоды - 0,19; мед, фрукты - 0,89 ведра. Средний выход из наиболее распространенного субстрата - ржаной муки - составлял 11,2 бутылки. Тихомирова Н.М. Производство и потребление алкоголя в первые годы нэпа: механизм контроля и формы противодействия // Источник. Историк. История: Сборник научных работ. Вып. 1. СПб., 2001. С. 512.
Трудно говорить о какой-либо более или менее организованной борьбе с пьянством в начале 1920-х годов. Лишь эпизодически ею занимались местные партийные и комсомольские ячейки, принимая на своих собраниях порой откровенно утопические директивы. Например, в начале 1921 г. Новгородский губком РКСМ постановил, чтобы к 1 февраля бросили пить все члены губернского комитета, а к 1 апреля - все остальные рядовые комсомольцы. Лебина Н.Б. Повседневность 1920-1930-х годов: «Борьба с пережитками прошлого» // Советское общество: возникновение, развитие, исторический финал. Т. 1. М., 1997. С. 250. Всплеск пьянства объяснялся «гримасами» новой экономической политики, рассматриваемой в партийных кругах как временное отступление в процессе строительства социалистического общества. Поэтому вполне логичными выглядели упования на изживание пьянства одновременно со свертыванием нэпа.
Совсем другое дело сфера самогоноварения, где усиление администрирования и ужесточению карательной практики центральной власти в первой половине двадцатых годов было тесно связано не только и не столько с жесткой конкуренцией с государством в сфере производства алкоголя, сколько в разрушающем воздействии производства самогона на медленно возрождавшееся после войны крестьянское хозяйство. Размеры самогоноварения резко возросли еще в период «военного коммунизма», когда крестьяне старались побыстрее перекурить хлеб, чтобы избежать его сдачи по продразверстке. Мало что в этом отношении изменилось и при переходе к продналогу, который в 1921 году во многих регионах почти ничем не отличался от разверстки предыдущих лет.
С восстановлением выделки самогона в 1921-1922 годах от любительских попоек потребление самогона быстро перешло в привычку пьянствовать. Часть середняцких хозяйств вообще перестала быть хозяйствами и совершенно развалилась. И это произошло не только потому, что пьянствующий мужик перевел весь хлеб на самогонокурение. Жажда скорее напиться мешала пьянице самому заниматься изготовлением самогонки, что обошлось бы ему дешевле в 10 раз: бутылка самогона стоила 75 копеек, а из пуда хлеба, который стоил рубль, можно было выгнать десяток бутылок. Пьяница предпочитал пить преимущественно купленный самогон, а для этого распродавал свое хозяйство. Этим пользовались деревенские ростовщики. Так, в Можайском уезде одна самогонщица купила корову у крестьянина деревни Медведки Малкина за 70 бутылок самогона, на радостях от «выгодной сделки» выпитых тут же. Мурин В.А. Быт и нравы деревенской молодежи. М., 1926. С. 49.
Поворот к нэпу крестьяне отпраздновали «настоящим общероссийским деревенским запоем», масштабы которого осенью 1922 года намного превысили обычные осенние сельские возлияния, связанные со сбором урожая. Экономическими факторами этот феномен объяснялся лишь частично. Конечно, крестьянам в 5-7 раз было выгоднее решить налоговую проблему за счет продажи самогона, нежели зерна. Но выяснилось, что многие сельские общества словно вознамерились пропить все. Случалось, что первые вырученные от успешных продаж общинной собственности деньги селяне с восторгом пропивали, вместо того, чтобы направить их на восстановление пошатнувшегося хозяйства. Подробнее см.: Павлюченков С.А. Веселие Руси: Революция и самогон // Революция и человек: быт, нравы, поведение, мораль. М., 1997. С. 133-142.
Возможно, правы те авторы, которые рассматривают пьяный разгул этого периода, в который втягивались дети и милиционеры, священники и красноармейцы, коммунисты и нэпманы, как своего рода языческое празднество возвращение общества из небытия. Булдаков В.П. Постреволюционный синдром и социокультурные противоречия нэпа // Нэп в контексте исторического развития России ХХ века. М., 2001. С. 198. Подобную «мажорную» ситуацию зафиксировал в своем дневнике М.М. Пришвин 4 апреля 1921 года: «В лесу изготовление. Прячутся от своих, а начальству известны все кабаки. Изготовляется для начальства. «Первак, Другак и остальные». Запах сильно хлеба, а когда выпьешь, то всею мерзостью внутренней комиссара. Пьет начальство (для защиты от него) и на семейных праздниках: наивная старуха и милиционер предатель». По свидетельству писателя, начальство могло нагрянуть только «по злобе», но и в этом случае все заканчивалось благополучно: «милиционер пожелал выпить и стал мирить хозяина и врага его». Или же развязка могла быть еще курьезнее: «В.И. поскорее отдал барду свиньям (в ожидании обыска), свиньи напились, и комиссары встретились с пьяными свиньями». Пришвин М.М. Дневники: Книга третья. Дневники 1920-1922 гг. М., 1995. С. 159,186. Крестьянин Московской губернии П.И. Подшибнев в письме к П.Г. Смидовичу жаловался, что «власть, конечно, борется с самогоном, но вот запятая, большинство ее пьет. Придет милиционер с обыском, напивается пьян, и если не пьет, то берет взятку и дело с концом…». Цит. по: Аманжолова Д.А. Горячо живу и чувствую … М., 1998. С. 239.
Видимо, не так уж и присочиняла сельская частушка:
«Самогонщик нам попался,
Мы его в милицию;
Откупился самогонщик
Маслицем и ржицею».
Налицо было своего рода общенародное «единение во хмелю», которое резко пошло на убыль только с началом весенних полевых работ. В последующие годы деревня столь масштабному и интенсивному поклонению Бахусу уже не предавалась, но не было отмечено и «трезвенного движения», сравнимого с довоенным уровнем. Более того, классический самогон стал своего рода визитной карточкой первых лет нэпа. В масштабах всей страны деревня превратилась, по сути, в гигантский винокуренный завод, снабжающий самогоном как сельское, так и городское население. В нэповский период производство самогона в большей степени, чем в годы Гражданской войны, служило способом обогащения, поэтому им в крупных масштабах могли заниматься только весьма зажиточные хозяйства. В некоторых деревнях этим занимались и бедняки, хотя это было, скорее исключением из правила. Перед нами типичное письмо-донос неизвестного автора из Рязанской губернии: «В селе Заполье проживает кулак Моськин. До революции имел десятки десятин земли, революция отняла у него, но он сумел все-таки приспособиться и в 1923 г. занялся торговлей самогоном. Этим обирал крестьян, набивая свой карман». Миронова Т.П. Нэп и крестьянство (Социально-психологический аспект) // Нэп в контексте исторического развития России ХХ века. М., 2001. С. 243.
Но кулацкое «самогонное предпринимательство» было только вершиной айсберга. Слишком уж очевидной и привлекательной, особенно в провинции, была экономическая выгода от торговли самогоном: в 1924 году бутылка сахарного самогона крепостью 75 градусов в деревне стоила 50 копеек, а в городе ее цена доходила до 2 рублей. Тихомирова Н.М. Указ. соч. С. 514. Самогоноварение и потребление самогона в Советской России в первой половине 1920-х годов (в том числе и в сельской местности) достигли столь колоссальных размеров, что в сводках ОГПУ появляется даже особая «пьяная сводка». «Пьянство в деревне усиливается, пьют даже дети»; «на участке Зареченском крестьяне продали школу, а вырученные деньги пропили»; «коммунист в пьяном виде бросил бомбу в крестьянский дом», - такие характерные сводки заполняли тогда правление ОГПУ. В губерниях, испытывавших сильнейшее аграрное перенаселение, ситуация принимала катастрофический оборот. Для многих крестьянских хозяйств невозможность прокормиться от «земли» привела к использованию самогоноварения не только как подсобного, но, нередко, и как основного источника доходов. В свою очередь, «аграрный» характер большинства российских городов и теснейшие связи горожан с селом способствовали как стабильному ввозу самогона, так и организации его производства в местах повышенного спроса.