По данным анкетного опроса Госспирта, летом 1923 г. до 10% крестьянских хозяйств занимались производством самогона. Согласно данным официальной статистики, в целом за тот год на самогон было переведено 100 млн. пудов хлеба (то есть около 2% урожая). В условиях кризиса промышленности и неразвитости рынка товаров самогон стал в деревне суррогатом денег: им расплачивались по установленной таксе за различные работы, за транспорт и прочие услуги. Резко расширились масштабы обрядового пьянства - на свадьбах и похоронах, во время религиозных праздников и т.д. Вот как описывает М.М. Пришвин подготовку к Троице в деревне (запись в дневнике от 19 июня 1921 года): «Удалось, наконец, повидать, как изготовляют самогон. Дм[итрий] Ив[анович] этим занимается для добывания хлеба: «Так, говорят, не достанешь, а за самогон сколько хочешь». Винокурение было в лесу, прятались не от начальства (начальству все известно), а от своих. Свои налетят и много надо угощать. В лесу стояла бочка с закваской, по случаю холода квасилась три дня. В бочке было растворено 3 пуда хлеба, из каждого пуда входит четверти 2-3 самогона. Выкопали яму для котла вместимостью в 1 пуд хлеба, под котлом развели легкий огонь, на котел надели бочонок, пазы и дырочки замазали глиной, в донное отверстие вставили змеевик и его опустили в бочку с водой для охлаждения паров, и у входного отверстия для собирания драгоценных капель чайник». Пришвин М.М. Указ. соч. С. 185.
Наблюдения социологов в одной из деревень Вологодской губернии в 1924 г. показали, что 52 крестьянских двора потратили на самогоноварение по случаю 10 праздников около 50 центнеров ржаной муки, а всего на самогон перевели за год в среднем по 10 пудов муки. На объемы самогоноварения мало повлиял даже голод 1921-1922 годов. Так, заведующий отделом агитации и пропаганды Кушкинского комитета Компартии Туркестана И.Е. Иванов, приехавший в родную деревню Бор Тверской губернии в начале 1922 года, был, мягко говоря, поражен царившим там повсеместным, беспробудным пьянством: «В данное время почти в каждом дворе делают самогонку, и пьяные рожи наслаждаются, а за 1000 верст в Поволжье умирают сотнями, тысячами от голода дети, старики, все население». ГА РФ. Ф. 1064. Оп. 1. Д. 182. Л. 46-46 об.
В Москве только в связи с самогоноварением «из нужды» в 1923 году было арестовано 6373 человека, в том числе 1514 рабочих, 549 безработных, 793 служащих, 323 ремесленника и 296 крестьян. Парадоксально, но о размахе самогоноварения в начале 1920-х годов свидетельствуют и архивные данные челябинского историка и краеведа Н.М. Чернавского. Только за один 1922/23 хозяйственный год челябинской губернской милицией было задержано 3711 самогонщиков, конфисковано 1266 самогонных аппаратов и вылито 2569 ведер самогонки, барды и других суррогатных напитков. То есть, челябинцы голодали и болели, но самогон продолжали гнать. Во время обследования, осуществленного по поручению бюро ячейки РКСМ студентами Симбирского чувашского института народного образования во время своих зимних каникул в январе 1923 г., выяснилось, что у большинства крестьян-чувашей хлеба до нового урожая не хватает, а пьянство с приближением Рождества с каждым днем увеличивается. См.: Аманжолова Д.А. Указ. соч. С. 236; Лютов Л.Н. Региональный аспект социальных процессов в первые годы нэпа. 1921-1923. (По материалам периодической печати Симбирской губернии) // Нэп в контексте исторического развития России ХХ века. М., 2001. С.183.
Не случайно, именно против самогоноварения был направлен главный удар коммунистической пропаганды. Одним из первых нанес его Владимир Маяковский агитационным лубком 1923 года «Вон - самогон!». Идеологическая подоплека антисамогонной кампании очевидна: стихи, иллюстрированные автором, трактовали пьянство как политическое зло, провоцируемое врагами Советской власти. Соответственно, борьба с алкоголем уподоблялась борьбе с контрреволюцией. Не случайно очень близка их образная трактовка - в виде зеленого змия.
Но правительственные меры двадцатых годов носили скорее характер кампанейщины, штурмовщины и прямого администрирования. Так, в ноябре 1922 года 140-я статья УК РСФСР, предусматривавшая лишение свободы на срок не ниже 1 года с конфискацией части имущества, была изменена в сторону ужесточения карательной практики. Теперь «изготовление и хранение для сбыта, а равно торговля самогоном в виде промысла, с целью личного обогащения, карается - лишением свободы на срок не ниже трех лет со строгой изоляцией, конфискацией всего имущества и поражением в правах на срок до пяти лет». За самогоноварение без цели сбыта и хранение спиртного предусматривался штраф до 500 рублей золотом или 6 месяцев принудительных работ. Уголовный Кодекс РСФСР. М., 1924. С. 585.
Широкую кампанию борьбы с самогонщиками (по РСФСР в 1923 году было изъято 115 тысяч самогонных аппаратов, а в следующем году - 135 тысяч) Литвак К.Б. Самогоноварение и потребление алкоголя в российской деревне 1920-х годов // Отечественная история. 1992. № 4. С. 76. стимулировала введенная система премиальных отчислений от штрафов. Специальное постановление правительства «О распределении штрафных сумм, взыскиваемых в судебном и административном порядке за незаконное изготовление, хранение и сбыт спиртных напитков и спиртосодержащих веществ» от 20 декабря 1922 года предусматривало поступление половины взысканных сумм для поощрения сотрудников милиции, а остаток делился поровну между «прочими лицами», способствовавшими изъятию, и местными исполкомами. СУ РСФСР. 1923. № 1. Ст. 7. Весьма сомнительно, что подобными методами можно было искоренить пьянство и остановить самогонокурение.
В целом неэффективной оказалась и деятельность созданной по инициативе Президиума ВЦИК и утвержденной решением Политбюро ЦК РКП(б) 27 сентября 1923 года постоянной комиссии для борьбы с самогоном, кокаином, пивными и азартными играми под руководством П.Г. Смидовича. В рекомендациях комиссии, наряду с мерами административного воздействия и культурно-просветительной работой, ставился также «вопрос о вине и пиве как возможном отвлекающем от самогона». Но вытеснить самогон с помощью продажи пива и виноградных вин крепостью до 14 градусов никак не получалось. Попытки сбить рост самогона расширением продажи слабоалкогольных напитков сыграли некоторую роль только в крупных городах. Тогда как в провинции эти меры не достигли своего результата. Смоленская газета «Рабочий путь» поместила сообщение о попытке арендатора пивоваренных заводов Шварца провести анкетирование среди крестьян губернии по вопросу малого потребления пива, которое показало малую конкурентную способность пива по сравнению с привычным самогоном. См.: Крокодил. 1922. № 2. С. 11. Как было уже сказано выше, мало эффективными оказались и попытки завоевать деревенский рынок посредством 30 градусных наливок. Выборочное обследование в конце 1923 года 32 волостей показало, что на каждого жителя приходилось в среднем по 3-4 бутылки самогона крепостью 25-40 градусов. В письме рабочего А.А. Рожкова из Тверской губернии М.И. Калинину отмечалось, что «практически борьба с самогоном не дает желательных результатов», так как «большинство населения землеробы в Советской республике, их нам не заставить пить советские наливки, портвейны, хересы по 3 рубля бутылка, когда они выгоняют по 60 копеек на 400». Ситуация приобретала характер замкнутого круга ввиду того, что «отряды милиции часто сами отбирают самогон по 10 ведер, сами продают его кому попало, и сам отряд бывает не в состоянии после обыска уйти на своих ногах, и их отвозят ночью на телегах по месту жительства». Цит. по: Аманжолова Д.А. Указ. соч. С. 238-239. Более ощутимый удар по самогоноварению нанесла ликвидация «сухого закона», хотя и не повлияла существенно на снижение уровня алкоголизации деревенского социума.
Повседневность российского рабочего класса в не меньшей степени, чем у сельских жителей, была тесно связана с употреблением спиртных напитков. Однако настоящим бичом городской жизни пьянство становится именно в годы нэпа. С окончанием Гражданской войны в рабочей среде стали возрождаться почти забытые обычаи бытового пьянства: традиция «первой получки, «обмывание нового сверла», «спрыскивания блузы» и т. д. Рабкор из Московской губернии с горечью писал, что «в рабочей среде начинают приобретать вновь значение старые пословицы: «не подмажешь - не поедешь», «сухая ложка рот дерет» и т.п. Прием нового рабочего сопровождается «ополаскиванием», новички ставят «угощение» или «смазку» мастеру...». Голос народа. Письма и отклики рядовых советских граждан о событиях 1918-1932 гг. / Отв. ред. А.К.Соколов. М., 1997. С. 179.
Не удивительно, что уже в 1922 году во многих городах довольно частым явлением стали женские кордоны (нередко вместе с детьми) у заводских проходных в дни получки. Весьма типичным для того времени является коллективное письмо работниц Московско-Нарвского района Петрограда в редакцию «Петроградской правды», написанное осенью 1922 года: «Окончился пятилетний отдых работниц, когда они видели своего мужа вполне сознательным. Теперь опять начинается кошмар в семье. Опять начинается пьянство…». Лебина Н.Б. Повседневность 1920-1930-х годов: «Борьба с пережитками прошлого» … С. 247. Нередко муж отдавал в семью лишь незначительную часть зарплаты. Что же касается основного заработка, то, как весьма эмоционально заявила при опросе 42-летняя прядильщица: «А чорт его знает, куда он тратит! Пропивает все, поди». Кабо Е.О. Очерки рабочего быта: Опыт монографического исследования домашнего рабочего быта. Т. 1. М., 1928. С. 29. Даже в семьях, не злоупотреблявших алкоголем, расходы на спиртное составляли почти 7% бюджета. Типичный же бюджет московской рабочей семьи в 1924-1925 годах распределялся таким образом: на культурно-просветительские цели - 48 копеек в год, на религию - 3 рубля, на спиртное (без учета того, что пропивает муж) - 44 рубля 85 копеек. Там же. С. 30,70.
Возобновилась традиция ходить в гости по праздничным дням, которых в 1920-е годы было немало. Прибавление к старым религиозным праздникам новых - революционных - просто давало дополнительный повод для традиционного застолья. По данным С.Г. Струмилина, собранным в 1923-1924 годах, самой распространенной формой досуга всех слоев городского населения Советской России являлись визиты, которые чаще всего сопровождались выпивкой. В 1923 г. даже несовершеннолетние рабочие тратили на приобретение спиртного 4% своего заработка, а у взрослых затраты были еще выше. Сколько же тратилось на покупку самогона, браги и денатурата - неизвестно и трудно поддается подсчетам. Лебина Н.Б. Повседневность 1920-1930-х годов: «Борьба с пережитками прошлого» … С. 247.
Хотя в 1923 году ассортимент спиртных напитков был весьма широк (столовые и десертные вина, крепкие виноградные вина, портвейны и шампанское), но в основном горожане потребляли самогон и пиво (последнее стало любимым пролетарским напитком - в среде рабочих сложился стереотип ежедневного его потребления), тогда как потребление виноградных вин стояло на одном уровне с денатуратом и политурой. Лебина Н.Б. Повседневная жизнь советского города … С. 26-27; Тихомирова Н.М. Указ. соч. С. 525-527. К.И. Чуковский описал в своем дневнике потрясший его случай. Летом 1924 года из помещения биологической станции в Лахте под Петроградом стали систематически исчезать банки с заспиртованными земноводными. Оказалось, что группа солдат регулярно совершала набеги на станцию в целях добычи алкоголя, хотя им было известно, что змеи, лягушки и ящерицы заливались спиртом с формалином - смесью, малопригодной для питья. Чуковский К.И. Дневники. 1900-1929 гг. Л., 1991. С. 215.
С переходом к нэпу, как и до революции, губернии России захлестнула пивная волна. Челябинская газета «Советская правда» писала, что в 54-тысячном городе пило все взрослое мужское и половина взрослого женского населения. За первые семь месяцев 1924 года, то есть еще до отмены сухого закона, челябинцы выпили около 40 тысяч ведер пива, потребление которого значительно увеличивалось от месяца к месяцу. Поставок пива из Троицка явно не хватало, поэтому пришлось «подключать» пивные ресурсы Башкирии, Омска, Самары и Свердловска. Тем не менее «напиток пролетариата» до середины десятилетия с трудом конкурировал с самогоном: дешевизна пива явно уступала крепости самогона, примерно четверть которого в России делалась с применением различных примесей. Наиболее популярными примесями были: хмель, горчица, хрен, бензин, керосин, табак, полынь, перец, куриный помет, известь, купорос, мыльный камень, наркотики, белена, дурман, денатурат и прочая «дурь». Из них бесспорным лидером был табак, а затем шел хмель и купорос. Понятно, что такая «гремучая смесь», нечто среднее между алкоголем и наркотиком стояла выше всякой конкуренции в иерархии потребительских пристрастий «гегемона».
Для большинства рабочих основным местом проведения досуга пивная становится с середины двадцатых годов, когда было разрешено торговать и водкой. Только пресловутый «ерш» оказался способным на равных конкурировать с самогонной «дурью». Петербургский историк Н.Б.Лебина обнаружила в архиве весьма курьезную фотографию этого периода, запечатлевшую группу рабочих в трактире, за уставленном бутылками и стаканами столом, под висящем на стене портретом вождя с лозунгом: «Ленин умер, но дело его живет». Если посещение ресторана в это время было весьма дорогим удовольствием (недешево стоили и хорошие вина, продававшиеся в специализированных магазинах), то пиво и водка были более доступны по цене и потому весьма потребляемы именно в рабочей среде.
Несмотря на сопротивление значительного числа членов ЦК партии, И.В. Сталину удалось на Октябрьском (1924 года) пленуме ЦК РКП(б) протащить решение о государственном производстве и торговле водкой, правда, как «вынужденную», «грязную» и «временную» меру. На XIV съезде партии в традиционной для него манере не видеть третьего пути Сталин отмечал: «Ежели у нас нет займов, ежели мы бедны капиталами... то остается одно: искать источников в других областях... Тут надо выбирать между кабалой и водкой, и люди, которые думают, что можно строить социализм в белых перчатках, жестоко ошибаются». Сталин И.В. Сочинения. М., 1954. Т. 9. С. 191; Т. 10. С. 231,332. Другими словами, родовые муки социализма решено было облегчить привычным типом анестезии - крепкими спиртными напитками. Как объяснял председатель правительства А.И. Рыков, лучше иметь «русскую горькую», чем нарождающуюся буржуазию в деревнях, которая нарушает законы, истребляет громадное количество хлеба и удовлетворяет народную нужду в водке. Таким образом, «пьяная» выручка получила «созидательное» направление.
В 1924 году соратник Д.И. Менделеева М.Г. Кучеров модифицировал рецептуру «Московской особенной». Для лучшей «питкости» в нее стали добавлять пищевую соду (из расчета 30 мг на бутылку) и уксусную кислоту (из расчета 20 мг на бутылку). Однако в народе водка, продажа которой была официально разрешена декретом Совнаркома СССР 28 августа 1925 года, получила название «рыковка». В среде интеллигенции в 1920-е годы даже ходил анекдот, что в Кремле каждый играет в свою карточную игру: Сталин в «короли», Крупская - в «Акульку», а Рыков - в «пьяницу». Лебина Н.Б. Повседневность 1920-1930-х годов: «Борьба с пережитками прошлого» … С. 248.
На основании введенной 5 октября 1925 года казенной винной монополии, исключительное право на приготовление и продажу 40-градусной водки получил Центроспирт, который выбросил ее на рынок по «демпинговой» цене в 1 рубль за бутылку. Но резко усилившееся в связи с этим пьянство заставило Центроспирт уже через месяц повысить стоимость водки почти в полтора раза. А это, незамедлительно, привело к увеличению самогоноварения. Стремясь победить конкурента в лице тайных производителей алкоголя, госорганы были вынуждены с лета 1926 года снижать цены на водку, доведя из 1,1 рубля за бутылку. Эта мера привела к постепенному исчезновению самогона с городского рынка, а успехи в экономической борьбе с самогоноварением, в свою очередь, привели к пересмотру правовых норм. Сначала статья 140 была расчленена, затем приготовление самогона для собственных нужд было переведено в разряд административных нарушений. Постановлением СНК РСФСР от 9 сентября 1926 года были отменены премии милиции, отчисляемые от штрафных денег самогонщиков, а с 1 января 1927 года вступил в силу новый Уголовный Кодекс РСФСР, не предусматривающий наказаний за самогоноварение. Перестало оно преследоваться и в административном порядке. Литвак К.Б. Указ. соч. С. 76-77.