По отзывам другого российского современника Ф. Ф. Пуцыковича, к многочисленным добродетелям, отличающим абиссинцев, также следовало отнести «их услужливый и приветливый нрав, живость, большую веселость и природное красноречие», а также чувство собственного достоинства и честность, т. к. «даже не смотря на самую крайнюю нужду, абиссинец никогда не коснется к отданному ему на сохранение имуществу».84
Наиболее значимой чертой образа амхара в сознании российских современников являлась также его подчеркнутая набожность и верность установленным религиозным традициям. Не случайно особое место в описаниях Эфиопии российскими путешественниками занимало изучение религиозных обычаев эфиопов, встречались частые упоминания о строительстве храмов и обрядовом своеобразии.
Уделявший заметное внимание изучению религиозной жизни эфиопов архимандрит Ефрем (в миру доктор Цветаев) отмечал, что «абиссинцы очень религиозный, добрый и трудолюбивый народ, которому свойственно древнее благочестие и приверженность православию».85 По мнению архимандрита, они строго соблюдали посты и обряды и, «считая себя вполне единоверными с русскими, греками и другими православными народами»86, чуждались католиков и протестантов, как еретиков. «В их жизни, быте, нравах, законах и образовании, – всюду видно религиозное влияние»87, -указывал священник.
Приверженность амхара православию отмечал также не раз посещавший Эфиопию в составе различных научноисследовательских и дипломатических экспедиций корнет А. К. Булатович: «Они очень близки к православию, глубоко верующие христиане, сохранившие в себе много особенностей, древней апостольской церкви».88
На значимость и важность религиозной составляющей в жизни эфиопского общества и прочную связь с духовнонравственными корнями своего народа указывал и исследо-
156
156
ватель истории и культуры эфиопских племен Е. Е. Долганев, отмечавший особую роль монастырей в развитии этой древней восточно-христианской цивилизации и сакрализации массового (в том числе и бытового) сознания ее жителей.
«Обители Абиссинии, - указывал Е. Е. Долганев, - имеют самую живую связь с народом. По мнению народа, все лучшее, высшее и светлое хранится в стенах обители».89 Главные монастыри Абиссинии играли немалую роль и в политической жизни страны, «своими богатствами помогая императорской власти в критические моменты истории, и тем спасали страну от погибели»90, -отмечал исследователь.
Итак, обобщенный образ Эфиопии предстает в общественном российском сознании как образ христианского «единоверного России» государства с самобытной и древней цивилизацией, ставшего хранителем православных традиций, отстоявшего свою независимость в борьбе с итальянскими колонизаторами. Амхара - как народ патриархальных нравов, набожный, благочестивый, приверженный собственным религиозным традициям, миролюбивый и честный.
Однако настоящий обобщенный тип национального характера не вполне соответствовал реальности, отличался чрезмерной идеализацией, излишней романтизацией и тенденциозностью.
Склонность к созданию подчеркнуто положительного образа амхара была свойственна многим российским исследователям и путешественникам. Например, при внимательном изучении трудов А. К. Булатовича становится очевидным стремление автора к заметной идеализации абиссинской колониальной политики. Так, отмечая прогрессивное значение внешнеполитической деятельности императора Менелика II, направленной на сохранение свободы и независимости эфиопского государства, А. К. Булатович невольно забывал упомянуть о выраженном экспансионистском характере политики эфиопского императора в отношении местных племен, ведущей к покорению и закабалению африканских на-
157
157
родов, а также о крайне жестоком отношении абиссинцев к покоренному населению (например, к галласам).
Излишне идеализированным подходом к изображению эфиопского общества отличались и воспоминания других российских путешественников, при описании характера
ибыта эфиопского населения часто выдававших желаемое за действительное и нередко сознательно прибегавших к лакировке неприглядных сторон жизни абиссинцев, способствуя наряду с деятельностью средств массовой информации формированию общественного стереотипа о «патриархальном и благочестивом» абиссинском народе.
Таким образом, в отличие от большинства европейцев, склонных подчеркивать в своих описаниях пороки и дикость абиссинского общества и его крайнюю отсталость, в сознании многих россиян, напротив, преобладали подчеркнуто идеализированные, во многом тенденциозные оценки эфиопской истории и культуры. Эфиопия российскому обывателю представлялась более близкой к православию, более сплоченной и цивилизованной страной.
Акцентируя внимание на способах создания подобных стереотипов, известный российский востоковед Б. Тураев в рецензии на исследование Е. Е. Долганева «Страна эфиопов» подчеркивал стремление данного автора «сгладить непри-
глядные стороны абиссинской жизни или умолчать о них, или подыскать им какое-либо объяснение».91 «Там, где война
инасилие представляют уже несколько веков нормальный порядок вещей, нельзя требовать, чтобы все обстояло благополучно, и приходится поневоле принимать к сведению рас-
сказы путешественников о мрачных сторонах абиссинских нравов…»92, -отмечал Б. Тураев, опровергая взгляды исследователя на абиссинскую действительность.
Весьма спорным представлялось Б. Тураеву и утверждение Е. Е. Долганева, разделяемое также отечественной прессой и посетившими Эфиопию российскими исследователями, о явной схожести вероисповедания абиссинцев с вос-
158
158
точным православием. Ученый утверждал: «…едва ли можно говорить и о высоте духовного просвещения Абиссинии, где редкая рукопись псалтири обходится без приписок вздорных магических молитв»93.
Неверное восприятие эфиопской действительности было характерно и для некоторых российских периодических изданий. Так, правомонархическая газета «Церковные Ведомости» в своих статьях изображала эфиопское духовенство крайне благочестивым и глубоко религиозным.
Обозреватель петербургского журнала «Наблюдатель» в статье «Абиссинский оптимизм» в 1886 г. напротив, заострял внимание читателей на крайней невежественности эфиопских священников, отмечая, что они «заботятся более о соблюдении постов, чем о поднятии нравственного уровня народа, который предается пьянству и разврату в громадных размерах, избегая брака, освященного религией».94 Анализируя быт и особенности абиссинского общества, журналист наряду с «пьянством и развратом» эфиопского населения отмечал его забитость и невежественность: «многие заражены…предрассудками и суевериями…стараются укрыться от дурного глаза… и верят, что все болезни происходят от злого духа».95 В отношении же политическом, по мнению автора статьи, Абиссиния была далека от идеала современного государства, «заключая в себе элементы разложения по причине этнографического различия племен, религиозной розни между ними и феодального устройства страны».96
Русский путешественник Л. К. Артамонов, поначалу романтизировавший Эфиопию, впоследствии вынужден был несколько изменить свои взгляды, столкнувшись не только с проявлением заботы и внимания со стороны эфиопского населения, но и с настороженностью и неприязнью абиссинцев. «Джанхой Менелик, - свидетельствовал русский офицер, - зорко следивший за движением нашей миссии, мог оказать нам действительную помощь только в пределах своих фактических владений, т. е. там, где было организованно управ-
159
159
ление страной во главе с местными абиссинскими властителями и их ашкерами (солдатами – С. А.), заботливо заготовлявшими продовольствие и все необходимое для русской миссии».97 Но при отсутствии таких посредников, по утверждению Л. К. Артамонова, «отношение придорожного населения к миссии белых было крайне холодным и недоброжелательным».98 И все же подобная характеристика не учитывала в полной мере абиссинской национальной специфики.
Интересно рассмотреть, под влиянием каких факторов складывалось отношение жителей Эфиопии к европейцам вообще и к русским в частности?
Негативно-сдержанному восприятию белых коренным абиссинским населением способствовали, кроме уже упоминавшегося стремления европейских держав к экономическому господству в Эфиопии, их патернализма, консервативность основной массы амхарского общества, неприятие им чужой и непонятной, исходившей от европейцев цивилизации и культуры, нередко отождествлявшихся в понимании эфиопов с неведомыми и страшными магическими силами, доступными белым чужеземцам, и особый психологический склад национального характера амхара, формировавшегося на протяжении веков под воздействием собственных, традиционных социо-культурных факторов, так отличающихся от европейских, и даже под воздействием факторов географических.
В частности, известный историк - эфиопист Д. Левин, наблюдая национальные особенности населявших Эфиопию народов, в своем исследовании «Воск и золото» так писал о мироощущении жителей горной области Мэнз - амхарцев: «Окружающая стена гор была источником изоляции и защи-
ты, двух факторов, имевших огромное значение в истории области».99
В связи с географической изоляцией края складывалась и специфическая психология его жителей, крайне негативно относившихся к любому иноэтническому влиянию, и
160
160