ставлений россиян об этой северо-восточной африканской стране, ее народе и культуре.
Возникновению, в свою очередь, позитивного образа России и «московов» (как называли русских эфиопы) в сознании амхара способствовали антиколониальная направленность внешней политики России и реальная помощь, оказанная Эфиопии российской общественностью в наиболее сложный период ее истории.
Однако часто преувеличенные представления абиссинцев о России и степени ее реального влияния на ход политических событий в Африке зачастую порождали неоправданные надежды эфиопской стороны на помощь «северного союзника».
Таким образом, стереотипы во взаимном восприятии российского и эфиопского народов, несколько искажая представления наций друг о друге, в то же время оказывали непосредственное влияние на их сознание и способствовали дальнейшему развитию и укреплению русско-эфиопских отношений, достигших наибольшего расцвета в период послевоенного (для Эфиопии) десятилетия 1896-1906 гг.
166
166
§3. Причины ослабления общественно-политического интереса России к Эфиопии в начале XX в.
Окончание итало-эфиопской войны 1895-1896 гг., начало деятельности российской дипломатической миссии в Эфиопии, оказание бескорыстной медицинской помощи раненым и больным эфиопским жителям со стороны России ознаменовали собой начало нового этапа в истории русскоэфиопских отношений. Не заинтересованная в отличие от большинства европейских держав в приобретении африканских колоний, строящая свои отношения с Эфиопей на партнерской основе, Россия представлялась правящим кругам Эфиопии в качестве, безусловно, выгодного и важного союзника, способного стать единственным противовесом колониальной экспансии ведущих европейских государств.
Уважительное отношение эфиопских властей и лично императора Менелика к российским дипломатическим представителям, пользовавшимся особым расположением последнего, было вызвано выраженной антиколониальной направленностью внешней политики России, отсутствием с ее стороны каких-либо корыстных интересов в отношении Эфиопии.
О симпатиях эфиопского правителя к русским как представителям, безусловно, дружественной Эфиопии державы свидетельствовал глава российской дипломатической миссии П. М. Власов, отмечавший, что «Менелик был весьма доволен видеть зарождающиеся между его сановниками и народом, с одной стороны, и русскими – с другой, дружественные отношения, ибо поощряет таковые, высказывая свое одобрение всякому, посетившему нас»108.
В инструкциях российского МИД дипломатическому представителю в Эфиопии П. М. Власову говорилось: «Мы не преследуем в Абиссинии никаких…меркантильных целей и сочувственно относимся к предприятиям негуса, направ-
167
167
ленным к усилению его власти и установлению спокойствия и развитию благосостояния в стране»109. В качестве же главной и непосредственной задачи российскому дипломату вверялось заслужить доверие эфиопского негуса, «охраняя его от козней наших политических противников», в особенности англичан, по мнению МИД, преследующих в Абиссинии «честолюбивые и захватнические цели»110.
Действительно, симпатии эфиопского императора Менелика II к России были вызваны вполне реальными опасениями по поводу истинных намерений европейских держав и, прежде всего, правительства Англии в отношении Эфиопии. Реальность этих опасений подкреплялась и нерешенностью вопроса о границах между Эфиопией и оккупированным англичанами Суданом, что позволило британскому кабинету заявить о своих претензиях и на принадлежащие Эфиопии территории. В сложившейся непростой ситуации эфиопский император так же, как и при решении вопроса об освоении нейтральных юго-западных земель, вновь всецело рассчитывал на финансово-дипломатическую помощь России.
Так в июле 1899 г., окончательно укрепившись в своем мнении о недружественности намерений Англии в отношении Эфиопии, Менелик обратился к П. М. Власову с просьбой об организации разведывательной экспедиции в районы, прилегающие к судано-абиссинской границе, с целью изучения возможного театра военных действий на случай вооруженного конфликта с Великобританией111. Для выполнения столь ответственной и важной задачи эфиопский император лично подобрал кандидатуру прекрасно зарекомендовавшего себя в Эфиопии ротмистра А. К. Булатовича.
Однако собранные российским офицером данные, подкреплявшиеся глубоким анализом политикоэкономической обстановки в Эфиопии и военных возможностей страны, показали неспособность последней в случае начала английской экспансии отстоять свою независимость.
168
168
Сознавая всю сложность подобного положения и желая обрести в лице России долговременного и надежного союзника на случай английской агрессии, эфиопский негус искренне надеялся на экономическую заинтересованность России в приобретении одного из морских портов и угольной станции, что, по его мнению, способствовало бы развитию прямых и непосредственных отношений двух стран. Однако ответ российского руководства был отрицательным.
Так, в письме на высказанное негусом пожелание глава российской дипломатической миссии в Эфиопии П. М. Власов отмечал, что с завершением строительства Транссибирской железной дороги «Россия перестанет нуждаться в услугах Суэцкого канала…насколько она нуждалась до того времени», а, следовательно, и приобретение красноморского порта «…не будет иметь для нее никакого значения».112
Таким образом, в связи с переориентацией политического вектора российских правящих кругов с красноморскоближневосточного направления на Дальний Восток и строительством Транссибирской железной дороги вопрос о приобретении угольной станции на берегу Красного моря потерял былую актуальность.
Не увенчалась успехом и попытка эфиопского императора гарантировать России предоставление наиболее выгодных в экономическом плане концессий, призванных поставить Россию в исключительно благоприятное положение по сравнению с другими европейскими державами в случае предоставления Эфиопии российским правительством крупного денежного займа в размере 8 миллионов рублей.
Вполне сознавая, что российское правительство едва ли решится на крупную финансовую помощь Эфиопии, глава дипломатической миссии П. М. Власов, не желавший понапрасну обнадеживать эфиопского императора, указывал в своем донесении министру иностранных дел России М. Н. Муравьеву на крайнюю неопределенность сложившегося положения. Понимая всю сложность стоявшего перед прави-
169
169
тельством выбора, П. М. Власов отмечал: «Последнее заявление императора ставит нас лицом к лицу с крайне важной задачей, от решения которой в положительном или отрицательном смысле будет поставлен в зависимость вопрос раз-
вития дальнейших дружеских отношений России к Эфиопии».113
Как указывал российский дипломат, в случае отказа Менелику на его просьбу о предоставлении денежных средств: «…влияние России, ныне первенствующее в Эфиопии, должно будет отойти на второй, если не совсем на задний план как в силу отдаленности от Эфиопии и невозможности оказать ей…фактической поддержки, так и в случае невозможности удержать за собой место, на которое будут иметь более неоспоримые права соседи Эфиопии по колониям».114 С другой стороны, активное участие России в восточноафриканской политике, считал П. М. Власов, поставило бы ее перед необходимостью принимать более активное участие в развитии данного региона, что неизбежно привело бы к значительному отвлечению сил Российской империи от жизненно важного дальневосточного направления. Да и любые коммерческие интересы России в Эфиопии, по мнению российского дипломата, потребовали бы слишком много труда при постоянном и неизбежном риске «сопряженном с необеспеченностью престолонаследия» и неустойчивостью всей административной системы эфиопского государства.115
Не получив ответа на переданную через посредничество П. М. Власова просьбу, Менелик II направил в Россию главу эфиопской церкви Абуну Матеоса. Кроме духовной, миссия абиссинского митрополита имела и четко выраженную политическую направленность, т. к. в качестве ее главной цели предполагалось заручиться поддержкой российского правительства в предоставлении Эфиопии денежной, а в случае необходимости и военной (поставки вооружений) помощи.
170
170