заслужили полное доверие эфиопского негуса Менелика и способствовали росту авторитета России и русских в сознании эфиопской общественности37.
Об особом расположении Менелика к России свидетельствуют и воспоминания побывавшего в Эфиопии в составе российской дипломатической миссии полковника Генерального штаба Л. К. Артамонова, действительного члена РГО не раз подчеркивавшего безграничное доверие негуса негести к русским. Так, во время состоявшегося после торжественной аудиенции разговора с российским дипломатическим представителем в Эфиопии П. М. Власовым Менелик выразил желание иметь в наступающих по его плану на запад абиссинских корпусах (с целью закрепления за Эфиопией еще никем не занятых территорий - С. А.) представителей из состава русской миссии38. При этом особое значение эфиопский негус придавал движению корпуса дадьязмача Тассамы от западных пределов страны к Белому Нилу, где эфиопы должны были встретиться с французской экспедицией Маршана и подписать соглашение с французской стороной о территориальном разграничении еще не занятых владений.
В сложившейся непростой ситуации39 для Менелика было крайне важно иметь в лице России как дружественной Эфиопии и незаинтересованной в разделе африканских земель державы беспристрастного и независимого свидетеля при заключении будущего договора с Францией.
«В действительности Менелик и абиссинцы никому не верили из европейцев, с которыми имели деловые отношения, -свидетельствовал русский офицер Л. К. Артамонов,
– так как эфиопскому императору казалось… что все европейские представители заинтересованных в Африке держав стремятся его обмануть»40. Поэтому «он надеялся, – продолжал полковник, - что только русский представитель всегда скажет ему правду; того же он ожидал и от членов
миссии при корпусах, выполняющих порученные им задачи»41.
136
136
В течение нескольких месяцев, преодолев в составе экспедиции с неимоверным трудом более 1000 миль на запад от Аддис-Абебы по малоисследованной стране с нередко враждебным амхара населением, Л. К. Артамонов не был бесстрастным наблюдателем и оказал неоценимую помощь эфиопской стороне в заключении территориального соглашения с крупнейшей европейской державой. В начале декабря, вернувшись в эфиопскую столицу, Л. К. Артамонов отослал в Главный штаб рапорт, в котором сообщал, что на берегу реки Белый Нил были установлены эфиопский и французский флаги, и что последний был водружен им лично. «Полковник Артамонов, -доносил МИД об успехе предпринятой экспедиции П. М. Власов, - не только не уронил достоинства своего как русского, но, напротив, доказал, на что способен русский офицер, беззаветно преданный присяге, долгу службы… Мужество и готовность жертвовать своей жизнью во славу русского оружия… должны были снискать полковнику Артамонову симпатии не у одних военачальников, но и у всей армии, бывшей свидетельницей тому, и много способствовать к поднятию среди эфиопов престижа нашего имени и увеличению доверия и уважения к России»42.
Экспедиция Л. К. Артамонова имела не только важное политическое, но и большое научное значение – исследование малоизученных районов рек Джубы и Собата, проведение маршрутной съемки значительных территорий. Императорское Географическое Общество высоко оценило значение экспедиции и полученных научных результатов, заявив о присвоении Л. К. Артамонову в январе 1900 г. медали известного российского исследователя и путешественника Ф. П. Литке.
Таким образом, безусловный успех миссии Л. К. Артамонова и личное участие русских офицеров в экспедиции в качестве независимых свидетелей при территориальном разграничении Эфиопии с французскими владениями «вознесло на недосягаемую высоту значение русского имени в Абисси-
137
137
нии» и одновременно способствовало укреплению положительного образа России в сознании многих абиссинцев. Не случайно большинство российских путешественников в Абиссинию отмечали особое расположение негуса к русским, которых он всегда выделял из остальной массы европейцев.
Путешественники из России платили эфиопскому императору тем же, сознательно создавая в своих воспоминаниях подчеркнуто положительный образ правителя Абиссинии. Вспоминая о гостеприимстве эфиопского императора и его особом расположении к выходцам из России, русский врач Б. В. Владыкин писал: «Приемы Менелика поражают своей любезностью и простотою, которая зависит не только от обычаев страны, но и от самой личности этого могущественного африканского монарха»43. Другой российский путешественник, посетивший Эфиопию в начале XX столетия, профессор Н. Г. Бровцын в свою очередь отмечал, что «…царствование императора Менелика отличалось гуманностью, справедливостью, сдержанностью и заботами о благе народном»44. Эфиопский император, по мнению российского ученого, осознавая всю необходимость проведения глубоких экономических и политических реформ в стране и стремясь заимствовать все лучшее и прогрессивное из Европы, вел преобразования «…осторожно и обдуманно, не спеша и без всякой ломки старого строя»45
Однако далеко не все российские современники Менелика, посетившие Эфиопию, разделяли подобное отношение к нему своих соотечественников. Приведем мнение россиянина, прикомандированного к дипломатической миссии, отмечающего в воспоминаниях о державшем себя крайне просто в обращении с европейцами и со своими подданными эфиопском императоре, что победа над Италией и усилившиеся стремления со стороны европейцев сблизиться с Эфиопией «совершенно испортили последнего, сделав из него высокомерного, гордого монарха, преисполненного само-
138
138
мнения»46. Поэтому « в настоящее время не только частные лица, но даже иностранные представители должны испрашивать у него (эфиопского императора – С. А.) аудиенцию для переговоров и дожидаться в его приемной, пока ему будет угодно принять их»47, -подчеркивал разительную перемену в характере Менелика автор воспоминаний.
«Обладая большим умом и хитростью, Менелик, по мнению автора, ловко лавировал между дипломатами (европейскими – С. А.), претендующими на его исключительное расположение, и заигрывал то с тем, то с другим, смотря по
тому откуда в каждую… минуту он может получить больше выгод»48.
Не менее образную, и вместе с тем не лишенную противоречий характеристику императору Менелику дал и известный французский ученый Ж. Кларети в своем письме к Жюлю Вандергейму, незадолго до того побывавшему в
Эфиопии и оставившему интересные воспоминания об этой стране49.
«В нем (Менелике – С. А.) виден пророк, мистик, и в то же время –современный человек, – писал Ж. Кларети. - Он верит в участие Бога в своих победах и в то же время…в благодетельное действие йодоформа на раны…Он христианин, он оплакивает кровь, которую, как он говорит, заставили пролить его итальянцы, а во время своего похода против уаламосов (племя, населяющее южную часть Эфиопии – С. А.), в котором Вы участвовали, он с удовольствием, кажется,
вонзает пули своего винчестера в черное человеческое тело»50.
Но? несмотря на явные противоречия в портретном описании императора Менелика, Жюль Кларети всячески подчеркивал величие абиссинского негуса, его стремление к национальному объединению и процветанию Эфиопии. Так в уже упомянутом письме к Ж. Вандергейму французский ученый отмечал: «В этом человеке нет ничего вульгарного. Среди наших интеллектуальных немощей и хитростей господ
139
139
политиков он возвышается как воплощение, правда грубой силы, но величественной своим патриотизмом и отпором иноземцам. В нем нет надменной… поэзии Абд-эль-Кадера (лидер алжирского сопротивления французским колонизаторам –С. А.) . Но в нем велика энергия, а в атаках его, в тактике виден гений»51. «Неприятно видеть его в кровавом дыму сражений, где он представляется каким-то черным демоном, но это демон родины, отечества…»52, - завершал характеристику личности африканского монарха Ж. Кларети.
Однако, несмотря на отмеченное исследователями стремление императора Менелика II к политическим преобразованиям в империи, к ее экономическому процветанию, Эфиопия по-прежнему оставалась аграрной страной, в которой практически отсутствовало промышленное производство. Так, оценивая внутреннюю политику императора Менелика, путешественник Ж. Вандергейм приходит к неутешительному выводу: «Негус Менелик дает себе ясный отчет в том, какой громадный шаг должна сделать его страна, для того чтобы всеми признана была ее независимость. Но шаг этот очень труден, окружающие его генералы, сравнивая себя с племенами, вооруженными пиками… думают, что они уже цивилизованны, но абиссинцы, побывавшие в Бербере,
Зейле или Обоке, видят, как они отстали не только от европейцев, но и от арабов»53.
Подобное отношение к результатам государственной деятельности эфиопского императора разделялось и некоторыми из наиболее образованных соотечественников Менелика II. Например, автор острого политического памфлета «Государь Менелик и Эфиопия» Гэбре-Хыйуот –Бейкендань, получивший образование в Европе, осознав глубину различий между политическим, социально-экономическим и культурным уровнем развития Эфиопии и европейских стран, выступил с резко-непримиримой критикой существовавших в Абиссинии порядков. «В то время как другие народы, - говорилось в памфлете, преуспевали в науках, мы из-за на-
140
140