Однако, не имея точных данных «не только о расположении противника, но даже о местности» и значительно переоценивая свои силы, генерал О. Баратьери вскоре совершил фатальную ошибку, слишком сильно выдвинув правый фланг, который и попал внезапно под удар основных сил эфиопской армии. О том, что столкновение с многочисленным неприятелем явилось для итальянского командования полной неожиданностью, свидетельствуют и воспоминания Д. Гамера о событиях в ночь на 23 февраля 1896 г.: «…несмотря на недостаток жизненных припасов, от которого мы и без того страдали, было решено удалиться из того места, где мы имели запасы провианта, с вероятностью наткнуться на шоанский лагерь70, позиции которого были нам неизвестны, врагу же, без сомнения, знакомы до тонкости»71. И далее итальянский майор отмечает: «Я не мог объяснить себе этого приказа ничем иным, как тем, что начальство в ту минуту было убеждено, что большая часть шоанцев уже оставила местность Адуа и что нам придется, самое большое, иметь дело с абиссинским арьергардом…»72. Тем большей неожиданностью стало столкновение с главными силами противника 24 февраля 1896 г.: «… впереди нас стали слышны ружейные выстрелы. Сначала мы на них обращали мало внимания, пока нас не испугал оглушительный залп…шоанцы, которых мы предполагали лишь ничтожный
отряд, внезапно оказались перед нами в громадном количестве»73.
По свидетельству Д. Гамера, первый батальон берсальеров74, оказавшись без поддержки, откатился назад с тяжелыми потерями. Сражение распространилось по всему фронту, втягивая в него все новые и новые части.
«Батареи белых, состоящие из сицилийских солдат…продолжали геройское дело, вступив в благородное состязание с батареями черных. Эфиопы также «храбро бились и маневрировали с большим искусством», но понеся тяжелые потери от огня противника, «были вынуждены, наконец, от-
96
96
ступить»75. Казалось, что победа клонится на сторону итальянцев. «Еще одно последнее усилие, и нам улыбнется победа…»76, -характеризовал кульминацию сражения итальянский майор. Но эфиопские войска, совершив обманный маневр, внезапно охватили превосходящими силами правый, а затем и левый фланг итальянской позиции, «врезавшись клином в незанятый войсками центр растянутого итальянского экспедиционного корпуса»77.
Отдававший должное храбрости итальянских солдат подпоручик Н. С. Леонтьев впоследствии писал об этом наполненном драматизмом моменте сражения: «Но вот толпы неприятеля начали охватывать фланги. В 10 ч. утра стало ясно, что дело Альбертоне78 проиграно…новые войска абиссинцев надвигались все ближе и ближе, последовал ожесточенный рукопашный бой, кончившийся тем, что итальянские батальоны дрогнули».
Вскоре начавшееся отступление итальянских войск переросло в паническое бегство. «Бежавшие в гору солдаты задыхались и падали, и их тут же приканчивали страшные эфиопские мечи. Пощады не было никому. Рассвирепевшие абиссинцы упивались победою и смертью врагов»79, - отмечал Н. С. Леонтьев. Разгром был полным. Лишь немногим итальянским солдатам и офицерам удалось попасть в плен. Среди них оказался и Джиованни Гамер, оставивший подробные воспоминания о своей жизни в плену.
Интерес к его мемуарам вызван и тем фактом, что в плену Д. Гамер, как и всякий другой человек, оказавшийся в сложной ситуации, испытывает простые человеческие чувства – страх, горечь поражения, боязнь неизвестности и, наконец, - надежду. «Перспектива моей дальнейшей участи казалась мне просто ужасной. Я не чувствовал в себе сил покориться ей, и мысль избавиться от нее доброй пулей казалась мне верхом счастья…Но негус решительно воспротивился этому… и приказал не только сохранить нам жизнь, но и не
97
97
причинять никакого вреда»80, – писал Д. Гамер о первых трагических днях своего пребывания в плену.
На смену бахвальству и уверенности в собственной легкой победе, недооценке противника и умалению его личных качеств приходит усталость и разочарование от войны, осознание бессмысленности братоубийственной бойни.
На примере мемуаров Д. Гамера мы видим и то, как менялось отношение пленного итальянского офицера к неприятелю: от недооценки его и презрения к «варварам» до восхищения храбростью и благородством противника, его рыцарской честью и вассальной преданностью императору. Майор итальянской армии выражает уважение к простым абиссинским солдатам, отмечает мужество офицеров и самого императора Менелика, которого признает «искусным полководцем, знакомым с тонкостями полководческого искусства». Постепенно офицер приходит к важному выводу о том, что Италии пришлось столкнуться с мужественным христианским народом, а не с разрозненными дикими племенами. Так, отзываясь о начальнике абиссинской королевской гвардии, почтительно именуя его пашой, Д. Гамер признает: «В груди этого амхаринца под грубой внешней оболочкой билось честное, солдатское сердце это сердце все более и более раскрывалось по мере того, как ослабевало возбуждение, вызванное битвой»81.
Чувство симпатии к «благородному» противнику еще более усиливается от гуманного отношения эфиопов к итальянским пленным, почтения к памяти павших в сражении солдат и офицеров противника. О подобном отношении к итальянским пленным свидетельствуют и воспоминания другого очевидца событий - русского подпоручика Леонтьева Н. С., отмечавшего, что «…в сражении при Амбаладжи (Амба Аладжи – С. А.) в то время как итальянцы выкидывали на съедение хищным зверям трупы неприятеля, абиссинцы хоронили итальянцев по христианским обычаям»82.
98
98
Однако подобное благородство, базировавшееся на христианских ценностях, по свидетельству большинства современников, не всегда было свойственно абиссинцам: с пленными из местных африканских племен, воевавших на стороне итальянцев, обращение их было крайне жестоким. Подтверждением этому служат и воспоминания майора Д. Гамера: «меня заставили пройти между нескончаемыми рядами аскариссов: у каждого из этих несчастных, по приказанию, или, по крайней мере, с ведома негуса, были отрублены кисти правой руки и левой ноги. Некоторые из этих бедняков были солдаты 8 батальона: увидав меня, они кричали: «Майор! Майор!» и поднимали изувеченные руки кверху»83.
Подобное антигуманное, беспощадное обращение с перешедшими на сторону противника вполне отвечало традиции эфиопских воинов, «согласно которой, каждый абиссинский воин поступал сообразно своим взглядам по отношению к побежденному врагу»84. По свидетельству Н. С. Леонтьева, «Одни ухаживали за пленниками, сажали их на мулов, другие же, наоборот, раздевали их догола»85.
Однако даже, несмотря на подобную веками устоявшуюся традицию, к концу XIX в. отношение к пленным постепенно смягчается. Столкнувшись с западным миром, полухристианская абиссинская элита постепенно цивилизовалась, что сказалось не только в манерах, одежде и вооружении, проявилось в более гуманном отношении к «цивилизованным» европейским пленным, поклоняющимся тому же Богу, что и абиссинцы. Соблюдение же подобного рыцарского кодекса по отношению к нецивилизованным и нехристианским народам в течение довольно длительного периода отнюдь не считалось обязательным.
Интересные сведения о том, как воспринимались европейцы в Эфиопии, также содержат мемуары итальянского майора Джиованни Гамера. Об этом свидетельствует приводимый автором отрывок, повествующий о том, что всех белых вне зависимости от профессии и национальности абис-
99
99
синцы неизменно наделяли якобы присущим им от рождения даром врачевания. Оказавшись в плену после боя при Адуа, Д. Гамер писал: «Он (паша – С. А.) повел меня в палатку, в которой лежал раненый амхаринский воин, и приказал мне лечить его. Я пытался протестовать против этого странного требования, но оставил свою попытку, сообразив, что упорство здесь не приведет ни к чему. Я обмыл поданной мне грязной водой рану, которая зияла у солдата на плече, наложил на нее кусочек сулемовой ваты и обвязал, как умел, плечо окровавленной повязкой, одно прикосновение к которой возбуждало во мне ужас и отвращение. Я думал, что уже отделался, и просил позволения вымыть руки. Но у паши был другой умысел. Он повел меня в следующую палатку, где я должен был осмотреть и перевязать другому раненому раздробленную руку…И так пошло все дальше:.. я вырезал пули, перевязывал раскроенные черепа, пока, наконец, не кончилось это ужасное мучение»86.
Но, несмотря на подобные, подчас курьезные для европейца ситуации, связанные с незнанием чужих обычаев и культуры, Д. Гамер с честью пережил испытание пленом, проникнувшись искренней симпатией к своим «победителям», о чем свидетельствует лексический словарь автора мемуаров: майор то и дело награждает эфиопских вельмож такими эпитетами, как «красивый», «умный», «симпатичный», «доброжелательный», а к влиятельному абиссинскому сановнику Лидж – Ильме он, по собственному признанию, питает даже чувство «благожелательности и симпатии».
Вместе с тем на возникшую в плену у амхарцев привязанность к ним и гуманное отношение к майору со стороны эфиопских вельмож, Д. Гамер, испытывая смешанные чувства, остается, несомненно, патриотом, ощущая острую ностальгию по родине, неприязнь и антипатию к чужбине.
Вновь обратимся к тексту его воспоминаний: «…страшно умереть в этом далеком, заброшенном уголке земли и бесславно исчезнуть…сознавая, что дорогие мне су-
100
100