О роли языка в философии и математике 301
фразы распадаются и благодаря этому приоткрываются сами фено мены. Но в то же время становится очевидным, что Платон «...вынужден останавливаться, так и не пробившись к цели»124.
То, что обнаруживается у Платона, является общей проблемой. Хайдеггер напоминает о том, что греки определили человека как «живое существо, умеющее говорить» (ζωον λόγον έχον); значит, способность говорить и само говорение необходимы, если человек хочет быть человеком. Но умение говорить, продолжает Хайдеггер, не является, как можно было бы подумать, элементарной способ ностью, а сама речь — ничем не примечательным процессом, каковым многие ее считают. То, что человек обнаруживает в своем внутреннем мире и хочет сообщить другому, «обычно скрывается и искажается в процессе высказывания»125.
Трудность или даже невозможность выразить в языке мысль испытывали, конечно же, многие авторы. Цицерон, например, говорил о «несогласии между буквой и смыслом»1 6, несмотря на
Ibid.
Ibid. S. 16. Стоит прочесть то, что Хайдеггер говорит по этому поводу: «Мнения застывают в понятиях и предложениях, которые повторяются другими, в результате то, что первоначально открылось, снова скрывается. Так движется повседневное существование в двойной сокрытости: вопервых, в чистом незнании, а во-вторых — в гораздо более опасной сокрытости, когда первоначальное мнение забалтывается, превращаясь в неправду. Учитывая эту двойную сокрытость, перед философией стоит двойная задача: с одной стороны, неуклонно продвигаться вперед к вещам, с другой, в то же время выступить на борьбу против бездумных высказы ваний (забалтывания). Обе задачи являются важнейшими стимулами интеллектуальной деятельности Сократа, Платона и Аристотеля. Об этом свидетельствует их борьба против риторики и софистики. Поэтому про зрачность греческой философии не является результатом так называемой беззаботности бытия греков, как будто греки получили все во сне. Бли жайшее рассмотрение трудов греческих философов отчетливо показывает, какие усилия потребовались для того, чтобы пробиться к самому Бытию, да еще сквозь пустую риторику. Но это означает, что мы не можем рассчитывать получить "вещи дешевле", тем более что мы обременены богатой и весьма запутанной философской традицией» (Ibid.).
126 Цицерон. Об ораторе. I, 31 [140].
302 ЭКСКУРСЫ
то, что высоко ценил человеческую речь . У Канта мы читаем: «При всеобщем безмолвии природы и спокойных чувствах заговорит тогда скрытая познавательная способность бессмертного духа на неизъяснимом языке и внушит неясные понятия, которые можно, правда, почувствовать, но нельзя описать»12*. Интересно также высказывание Вайцзеккера о Нильсе Боре: Бор «был единственным физиком, у которого в каждом слове была видна мучительность мышления. Вероятно, особенно он страдал при разговоре. В более поздние годы он говорил: мы зависим от языка. Мы вынуждены говорить, выхода нет, но говорить то, что говорить нужно, мы не умеем» . Если это так, то стоит принять во внимание предупреждение одного рабби: «Остерегайтесь слов, в них скры
вается опасность! Не доверяйте словам. Они порождают демонов и ангелов»130.
Подчеркнуть важность данной проблематики можно, процити ровав меткие слова русско-швейцарского философа Анны Тумаркин: «Как невозможно определить жизнь в ее непосредственности, так же невозможно описать ее адекватным образом: зря мы пытаемся при помощи языка сообщить друг другу то, что мы на самом деле непосредственно переживаем; наш язык, адаптиро ванный прежде всего к потребностям понятийного аппарата, не способен сформулировать то, что сопротивляется рациональному мышлению. То, что отдельное сухое слово выхватывает из непосредственной полноты душевной жизни, является, скорее, не изначальным, непосредственным переживанием в его конкретной полноте, а лишь абстракцией. Самое лучшее, что может сделать язык как выражение непосредственного переживания, это воз-
Там же. I, 8 [32]: «Что может быть отраднее и свойственнее человеческой природе, чем остроумная и истинно просвещенная беседа? Ведь в том-то и заключается наше главное преимущество перед дикими зверями, что мы можем говорить друг с другом и выражать свои ощущения словом».
Кант. Всеобщая естественная история и теория неба. С. 261. (Курсив мой).
Weizsäcker. Der Garten des Menschlichen. S. 559.
Рабби из Салисте (Румыния). Цит. по: Wiesel. Gesang der Toten. S. 20.
О роли языка в философии и математике 303
буждать в нас ощущение его границ; это как раз то, что делает поэт, искусство которого в большей степени состоит не в прямом высказывании, а в намеке и умолчании»131.
Сам Платон был хорошо знаком с этой проблемой и несколько раз высказывал сомнения в возможности письменной фиксации своих мыслей132. Этой темы мы уже касались выше (см. с. 14-15): речь идет об опасениях Платона, что написанное может причинить ему «сильнейшее огорчение»133 из-за полного непонимания читателями его идей. Подобное же опасение с горечью и некоторым сарказмом выразил современный французский философ Ф. Паже: «Создавая книги, они [авторы] надеются на отклик будущих поколений, и действительно находят его. Но, стремясь рождать истинных духовных детей, они оставляют после себя лишь бастардов»134.
Проблема непонимания (или недопонимания) текста читателем касается, конечно же, и речи. Сам Платон хорошо сознавал, «что средства выразительности человеческой речи ограничены такэ/се и в устном изложении; поэтому различие между письменным и устным выражением мысли едва ли имело для него большое
Tumarkin. Prolegomena zu einer wissenschaftlichen Psychologie. S. 14.
См., напр.: Законы. 968d — «Устанавливать все это письменно было бы напрасно»; Протагор. 329а: книги «не в состоянии вслух ни ответить, ни сами спросить»; VII письмо. 341, где Платон утверждает, что по наиболее важным вопросам у него самого «никакой записи нет и не будет»; Федр. 275c-d: «Тот, кто рассчитывает запечатлеть в письменах свое искусство и кто в свою очередь черпает его из письмен, потому что оно будто бы надежно и прочно сохраняется там на будущее, — оба преисполнены простодушия». Это, конечно же, не означает, что книги и писания не имеют смысла; в «Софисте» (232d) чужеземец говорит: «Однако все то, что по поводу всех искусств, а также и каждого из них в отдельности должен возражать сам мастер, обнародовано для каждого желающего этому научиться в письменном виде». Таким же образом и сегодняшние бумаж ные и электронные книги полезны для учебы, хотя опыт показывает, что они не могут заменить живого общения с учителем и другими студентами.
VII Письмо. 341 c^d.
Pages. Frühstück bei Sokrates. S. 169.
304 ЭКСКУРСЫ
значение»135. Можно вспомнить, что, согласно преданию, Платон был вынужден воочию наблюдать, как большинство слушателей его лекции «О Благе» ничего в ней не поняли и либо перестали слушать, либо ушли1 6 — не говоря уже о том, что даже его блестящий ученик и сотрудник Аристотель, по мнению некоторых исследователей, не понял суть учения об идеях, несмотря на то что лично общался с Платоном много лет137. Вероятно, одного острого ума недостаточно, чтобы понять другого человека: «Ты можешь только то понять, что твоему уму под стать» . Л. Гроссман подробно изложил условия, необходимые для действительного понимания творчества какого-либо мыслителя, писателя или художника; в их числе необходимость «включать все, что служит выразительности и своеобразию данного творческого облика. В этом смысле вкусы поэта, его умственные наклонности, его увлечение теми или иными философскими системами, часто совершенно равноправны с вопросами строения и выбора его художественных форм... Философия, религия, политика или этика здесь питают, двигают и оформляют художественное создание. Они
139
входят в него, как одно из начал его органической природы» . Это значит, что, если человек не читает текст или слушает речь «с сочувствием», он вряд ли глубоко понимает сказанное. Все это
Dönt. Piatons Spätphilosophie und die Akademie. S. 10. (Курсив мой).
«Во второй книге "Гармоники" Аристоксен пишет: "Вот что, по словам Аристотеля, испытали многие, слышавшие лекцию Платона "О Благе": все они пришли узнать о том, что у людей называется благом, — о богатстве, здоровье, силе, вообще о каком-нибудь необычайном счастье. Но это оказались речи о науках — о числах, о геометрии и астрологии, о том, что Благо — Единое. И речи эти показались им странными, поэтому одни отнеслись к этому с пренебрежением, другие поносили его" (Aristox. Harm. II, 30, 10, Meib.)» (Мочалова. Метафизика ранней академии и проблемы творческого наследия Платона и Аристотеля. С. 251).
По Наторпу, например, Аристотель «совсем не понял основ учения Платона» (Natorp. Piatos Ideenlehre. S. 429).
Ibid. S. 461.
Гроссман. Мастера слова. С. 10-11.
О роли языка в философии и математике 305
испытывал уже Платон, поэтому он и требовал, чтобы ученики имели не только умственные способности, помогающие «формаль но понимать» учителя, но и «внутренную склонность» к предметам и к обучению в целом:
Нужно... отдавать предпочтение самым надежным, мужест венным и по возможности самым благообразным; но, кроме того, надо отыскивать не только людей благородных и строгого нрава, но и обладающих также свойствами, под ходящими для такого воспитания140.
Значит, равноправие неуместно, если мы говорим о «высшем обра зовании»...
Но есть и еще одна, более глубокая проблема. Да, бывает, что ученики неправильно понимают учителя. Бывает также, что учитель сетует, подобно Гераклиту, что «большинство людей не разумеет того, с чем встречается, да и научившись, они не понимают...»141. При этом он предполагает, что знает правду в отличие от неразумных учеников. И тут возникает вопрос: а что, если сам учитель ошибается в своих словах и убеждениях, не замечая этого, и даже не допуская такой возможности? Очень выразительно об этом говорит Сократ:
Тяжелее всего быть обманутым самим собой. Ведь тогда обманщик неотступно следует за тобой и всегда находится рядом, разве это не ужасно?142
140Государство. 535а.
141Diels. Vorsokratiker. Herakleitos, В 17.
142Кратил. 428d. См. также: Пир. 204а: «Скверно невежество, что человек и не прекрасный, и не совершенный, и не умный вполне доволен собой»; Законы. 819а: «Полное невежество вовсе не так страшно и не является самым великим из зол, а вот многоопытность и многознание, дурно направленные, — это гораздо более тяжелое наказание»; Федр. 277d: «Если Лисий или кто другой когда-либо написал или напишет для частных лиц либо для общества сочинение, касающееся гражданского устройства, и
будет считать, что там все ясно и верно обосновано, такой писатель заслуживает порицания».