Материал: Shelling_F_V_Filosofia_mifologii_Chast_vtoraya

объяснить все характерные черты сюжета о Деметре и Персефоне (что далеко не так), и если произведенное Гадесом похищение Персефоны не означает ничего большего, чем попадание под землю посевного зерна, — то как в этом случае согласовать такое изысканное, такое утонченное и драгоценное иносказание, в которое облекаются столь обыденные, столь повседневные события, — с пресловутой эллинской простотой и безыскусностью, в отношении которой вообще должно быть верно то nil molitur inepte, которое Гораций относит, в частности, к Гомеру?

Тогда, может быть, в этом сравнении не кроется вообще никакого смысла? Каким образом Деметре пришлось стать не просто начальницей, но основоположницей земледелия, нашло для нас теперь весьма простое и естественное историческое объяснение. После того же, как она была признана за таковую, вполне могло случиться так, что — не ее дочь Персефона стала символом посевного зерна, как обычно принято говорить, но наоборот, могло случиться так, — что зерно посева и его сокрытие под землей, как это представлено также и в Новом Завете — что его умирание и воскрешение в совершенно новом, отличном от него самого растении — сделалось символом Персефоны. Если апостол Павел в подобном же сокрытом указании на зерно говорит: «Сеется в тлении, восстанет же в нетлении», — то, наверное, это было подобие, подсказанное ему его эллинской ученостью и образованием (а тем более — его знакомством с мистериями); весьма возможно, это был намек на сходное представление в элевсиниях. В любом случае, вполне естественно думать, что внимательный, вдумчивый и в особенности любовно охватывающий природу ум греков дошел также и до того, чтобы сравнить то умирание естественного сознания, которое подразумевается в Персефоне и было в особенности представлено в мистериях, — с умиранием зерна в почве. Ибо естественное, лишь реального бога полагающее сознание должно умереть, дабы настало свободное, духовное, полагающее теперь уже свободного, духовного бога (а тем самым — духовных богов). То естественное сознание, которое есть Персефона, представляет собой всего лишь семя или росток действительного, истинного богополагания — оно по природе своей, как мы уже сказали ранее, есть лишь потенциально богополагающее, которое лишь благодаря тому становится актуально богополагающим, что подымается из своей потенциальности, где оно непосредственно полагает лишь не-бога, а значит — становится богоотрицающим; однако по мере того как оно вновь возвращается в свою потенциальность, оно становится уже не потенциально, но actu богополагающим. Таким образом, весьма и весьма для себя вероятно, что участь этого естественного сознания, которое должно умереть, с тем чтобы дать начало высшему, более духовному, — что участь Персефоны сравнивали с участью зерна, т. е. это малое делали символом того высшего; однако утверждать обратное, что высокая и священная идея Персефоны, в которой почиталась собственная тайна всей мифологии — ее обычный эпитет в мифологии есть αγνή57, священная — что эта высокая идея есть

не что иное, как символ посевного зерна и происходящих с ним метаморфоз, можно утверждать лишь в ту эпоху, когда среди тех, кто говорит о мифологии, понятие символа всецело уведено от своего первоначального значения и, более того, сделалось прямо противоположным. Символ есть чувственный знак: это заключено уже в обычном значении слова, где оно указывает на то, что мы называем меткой (Mark), tessera58 — знаком,по которому отсутствующий друг может узнать другого, если ему его предъявить; поэтому чувственное вполне может быть символом нечувственного: Солнце и Луна, напр.,— символом Аполлона и Артемиды, или порождающего и воспринимающего принципов вообще; а в данном случае посевное зерно — символом Персефоны; однако то, что, наоборот, высокое и духовное может стать символом низшего, чувственного, идет всецело против первоначального понятия и в особенности также противоречит эллинской природе.

Если бы Деметра была не более чем богиней земледелия, а Персефона — не более чем посевным зерном, то что тогда должно представлять собой содержание введенных Деметрой и имеющих особенное к ней отношение мистерий? Разве земледелие есть мистерия? Или элевсинские торжества были всего лишь сельскохозяйственными праздниками, а учения мистерий — не более чем Cours dAgriculture, как еще совсем недавно действительно полагал один французский автор? Что же происходило, что совершалось тогда в элевсиниях, если все имело отношение к одному лишь земледелию? Известный экзегет, ранее уже испробовавший свои силы в истолкованиях Нового Завета, посчитал необходимым применить свое искусство также и в отношении элевсинских мистерий. В чем же они состояли, по его мнению? Эти празднества в Элевсине, о которых восторженно говорила вся Греция, представляли собой, в его понимании, храмовые торжества, состоявшие из отчасти подражательных, отчасти же аллегорически персонифицированных, привлекающих народ действ, на которых можно было проследить, каким образом в земледелии происходит нормальное движение от посева к жатве, если оно введено единообразным способом (вероятно, руководимое с помощью хорошей полиции или регулируемое хорошо проработанным и выверенным законом о земледелии). Что можно представить себе под подражательным изображением земледельческого процесса? Может быть, арена совершающегося действия была посыпана землей, и по ней торжественно волокли плуг, запряженный быками? Следует надеяться, что не были позабыты также и удобрения, составляющие «душу» сельского хозяйства. Затем, по всей видимости, после должным образом произведенной посевной следовало ожидание всходов, дабы зрители могли если не услышать, то, по меньшей мере, увидеть их произрастание. Какая пошлость! И потом, для чего все эти подражательные представления? Чтобы земледелец увидел то, что он ежедневно мог созерцать в самой природе — и гораздо более совершенным образом? То,что он делал своими собственными руками? То,что в таком несовершенном исполнении могло вызвать лишь его смех? Добросовестные

посетители храма, которые для такого посвящения уготавливали себя постом и всяческим воздержанием, для того чтобы под конец мочь сказать вместе с посетителем театра в известной эпиграмме Шиллера:

Unsern Jammer und Noth suchen undfindenwir hier59, —

и которые за столь долгое время хоть однажды могли бы сказать сами себе то же, что у Шиллера тень Шекспира говорит любителям уютно-домашних бюргерских представлений:

Aber das habt ihr ja alles bequemer und besser zuHause60.

Нет! Древность никогда не была такой простоватой, такой немыслимо глупой, как это воображают себе те толкователи, которые являются просветителями для невежд, для более сведущих же представляют собой подлинных обскурантов древности, повсюду инстинктивно пытающихся истребить и уничтожить даже и в древности все то, что не соответствует слабоумию и убожеству их собственных понятий, представлений и в особенности религиозных воззрений — все то, что способно их посрамить.

В элевсинских оргиях должно было быть представлено нечто более глубокое, нежели будничные события обработки почвы, посевной и уборки урожая. Умилостивление и примирение скорбящей Деметры, т.е. примирение самого раненного сознания, было смыслом и истинным содержанием этих мистерий, доказательством чему могли бы служить уже хотя бы приведенные гомеровские стихи. Полагая начало оргиям для своего собственного постоянного умилостивления и примирения, Деметра тем самым признает, что нуждается в таком постоянном, никогда не прекращающемся утешении, и это на самом деле так. Ибо до разлуки с Персефонойона представляет собой принцип, ревнующий о реальном боге, который должен быть преодолен — с тем чтобы на том месте, где прежде был лишь исключительно Единый, возникло свободное множество. Таким образом, Деметра есть первая предпосылка всякого иного богопочитания и даже первый предмет всякого культа — слово, которое в отношении Деметры и родственных ей божеств имеет свое собственное значение. Как земля дожна быть преодолена в своей косности, умягчена, перевернута плугом, одним словом, обработана, дабы из нее могла произойти полнота плодов, — точно так же должно быть перевернуто и преодолено в своей косности сознание, дабы из него могло произойти освобождающее сознание божественное множество. ПосколькуДеметру необходимо ублажать, с тем чтобы могло возникнуть это свободное божественное множество, постольку сам этот экзотерический политеизм требует культа Деметры или имеет его в качестве своей предпосылки. К тому же тот принцип, который требует в ней примирения, лишь преодолен, но отнюдь не

но всегда как окутанное им, помещенное в его оболочку; 2) экзотерическое столь же мало способно упразднить это эзотерическое сознание; ибо само экзотерическое

всвоем возникновении постоянно полагает эзотерическое, подобно тому как кожура всегда полагает сердцевину, и лишь постольку является кожурой, — поскольку она окружает собой сердцевину; если бы оно не полагало эзотерического, оно само было бы увлечено в темную глубину того месторождения, в котором не существует отделения и обособления; его (эзотерического) внешнее, свободное бытие предполагает все стесняющее как уже преодоленное, т.е. как эзотерическое. Лишь по меретого, как всякое препятствующее множественности и отвергающее ее единство само отходит в область сокрытого, в мистерию, во внешнем остается стоять множественность как чистое произведение, которое уже не охвачено темным становлением, но представляет собой теперь уже действительно ставшее, и именно поэтому становится предметом совершенно свободного и даже осознанного развития (Entfaltung), какое мы видим, напр., уже в «Теогонии» Гесиода. Сознание, стесненное и испытывавшее давление со стороны этого множества, покуда оно еще было для него внутренним, теперь словно бы отстранило его от себя, отойдя в своевнутреннее святилище, будучи свободно по отношению к сделавшейся всецело объективной множественности. И здесь я не могу не сделать еще одного общего замечания о том, что, конечно же,

всоответствии со всем этим изложением, эллинский политеизм должен представляться нам совершенно иначе, нежели, напр.,в остальном высокочтимому Крейцеру и всем тем, кто видит в нем лишь смешанные и расщепленные фрагменты некогда бытовавшего чистого учения. Будучи далек от этого, завершенный политеизм сам представляет собой великое освобождение. Через полагание этого внешнего, экзотерического политеизма сознание достигает — или освобождается до — степени

того внутреннего, чисто духовного познания, в котором оно имеет дело теперь уже с одними лишь чистыми причинами, которые затем сами, в свою очередь, приводят к познанию еще более высокому, которое, однако, даже в учении мистерий обозначается лишь как будущее, как предстоящее и охраняется как глубочайшая тайна, за обнародование которой грозит смерть либо вечное изгнание.