Материал: Shelling_F_V_Filosofia_mifologii_Chast_vtoraya

ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ ЛЕКЦИЯ

Если эллинская мифология является последней из всех мифологий и представляет собой конец самого мифологического процесса, то в ней должны обнаружиться не только принципывсякой мифологии — ибо в конце открывается и становится явным все, что было в начале — но также и она сама, как порождение последнего кризиса, должна отличаться от всех прежних мифологий; политеизм в ней должен принять иное значение, отличное от того, что мы могли видеть в прежних богоучениях, где ему все еще приходилось вести борьбу со своей противоположностью. Пожалуй, всякий ощущает известное различие между тем впечатлением, которое производят на него боги прежних эпох, и тем, что оставляют боги греческой мифологии. Или кто не испытывал ощущения того, что в древних мифологиях заблуждение представляется большим, более серьезным, в греческом же мире богов — более легким и даже привлекательным?

Также и греческая мифология основывается на первоначальном заблуждении, на подъеме собственно быть не должного принципа:она не могла бы быть без этого заблуждения, она предполагает его; в силу этого также и она есть ложная религия, религия заблуждения; однако поскольку она преодолела это заблуждение, по меньшей мере в его действии, она именно тем самым, в свою очередь, обретает нечто

вроде относительнойистинности, она становится истиной своего рода, точно так же как и природа есть собственного, особого рода, истина. Ибо вся природа есть

визвестном смысле заблуждение; никто не будет склонен приписать ей ту же реальность, которую он приписывает Богу и своему собственному духу; однако несмотря на то что мы признаем за ними совсем иную реальность, нежели за чувственным миром, мы все же не можем отказать этому последнему во всякой истинности, и более того, поскольку в нем быть не должное (т.е. когда оно есть), ложно сущее, а значит — заблуждение, уже отчасти в свою очередь подвергнуто отрицанию, упразднено, — эти, пусть даже всего лишь относительные, негации быть не должного, в качестве каковых мы можем рассматривать отдельные вещи, сами обретают некий род истинности, а именно относительной, не абсолютной. Если бы, таким образом, греческую мифологию, поскольку она основывается на первом заблуждении, на первой

дислокации (Dislocation), при которой принцип смещается со своего места, покидает свои прежние границы и становится объективным, в то время как он должен был быть лишь субъектом, лишь потенцией, — если бы на этом основании саму греческую мифологию пожелали назвать заблуждением, то следовало бы все же сказать, что она есть прекрасное, чарующее заблуждение, как о природе на известной высшей ступени созерцания можно сказать, что она есть всего лишь красивое заблуждение. Она есть заблуждение, однако уже преодоленное и отчасти уже обращенное в истину, представляющее собой переход к истине. Своеобразие греческого политеизма, однако, основывается на том, что он — пребывая посредине между прошлым и будущим — позволяет сознанию иметь к себе совершенно свободное отношение. Ибо поскольку греческая мифология оказалась способна заклясть лжерелигиозный, дейсидемонический принцип древности и подчинить его себе как прошлое, принцип же совершенной духовной религии она полагает в мистериях как будущее, то дух по отношению к остановившемуся посредине между прошлым и будущим, т. е. в настоящем и во всеобщемсознании божественному множеству приходит во всецело свободное отношение.

Политеизм, переставая быть предметом собственного суеверия, как в восточных системах (суеверие в этих последних основывается именно на все еще длящемся присутствии исключительного принципа, ложно-монотеистического), — переставая быть предметом собственного суеверия, политеизм, напротив, становится непосредственным предметом намеренного поэтического разъяснения. Серьезность и строгость прежнего времени ушли из этих формаций; осталось лишь смягченное величие; эти формации уже более не претендуют на религиозную реальность, ибо собственно реальное погрузилось в глубину. Греческие боги суть то, чем — согласно высшему созерцанию прилежащего науке или поэзии духа — являются вещи чувственного мира; они суть действительно всего лишь явления, лишь сущности высшего воображения, точно так же не претендующие на высшую истину, как мы не ожидаем этого от поэтических образов. Однако на этом основании они еще не могут рассматриваться как порожденные исключительно поэзией; такое всего лишь поэтическое значение может представлять собой только конец процесса, но никак не его начало. Эти образы возникают не благодаря поэзии: они лишь обретают благодаря ей внутреннюю просветленность; сама поэзия возникает лишь одновременно с ними и в них самих.

То же, что говорится об этом чисто поэтическом значении греческой мифологии, относится лишь к экзотерическому, внешнему, для себяостановившемуся и застывшему политеизму. Было бы односторонним суждением, если бы эллинскую религию в ее богоучении пожелали оценивать лишь в том виде, как она предстает, напр., в гомеровском эпосе. Мистерии представляют собой другую, и отнюдь не случайную, но необходимуюсторону эллинской религии. Среди прочего, из этого отношения

породил мифологию, но он сам есть порождение мифологии, ее последнего кризиса. Если же Гомер есть тот, в ком получила завершение эта чисто мифологическая история богов, и кто в этом смысле, безусловно — как говорит лишь теперьпонятный для нас Геродот, — первым создалдля эллинов теогонию: то следовательно, отделение мистического элемента, т. е. возникновение,первое основание мистерий должно мыслиться именно как одновременное с Гомером. Однако поскольку этот процесс отделения в Гомере полностью совершился и был доведен до конца, теперь следует утверждать, что мистерии по своему первому основанию являются более древними, чем тот Гомер, о котором здесь сперва идет речь, а именно — они древнее, чем этот законченный, завершенный, или, как мы могли бы еще сказать, последний Гомер. Гомеровский мир богов молчаливо хранит в себе тайну, он словно бы воздвигнут над пропастью этой тайны, словно скрывает ее под ворохом цветов. Гомеровское божественное множество само есть превращенное во множество Одно. Греция именно потому имеет Гомера, что она имеет мистерии, т. е. потому, что ей удалось одержать полную победу над тем принципом прошлого, который в ориентальных системах был все еще господствующим и внешним, вновь обратив его во внутреннее, т.е. в тайну, в мистериум (из которого он первоначально и произошел). Чистое небо, возвышающееся над гомеровскими стихами, могло быть простерто над Грецией лишь после того, как темная и затемняющая власть этого вселяющего ужас принципа (вселяющим ужас называют все то, что должно было оставаться в тайне, в сокровенном и,тем не менее, вышло наружу) — тот эфир, что раскинул свой купол над миром Гомера, мог быть распростерт над ним лишь после того, как власть жуткого принципа, властвовавшего в прежних религиях, была повержена и осела в мистериуме1; гомеровская эпоха могла подумать о том, чтобы детально выработать эту чисто поэтическую историю богов, лишь после того как собственно религиозный принцип был погружен во внутреннем, и дух вовне стал всецело свободен. Однако, как сказано, во всех этих утверждениях речь идет лишь о начале, основании мистерий. Это последнее должно было быть положено возникновением чистого политеизма — и даже еще прежде того, как этот последний получил свое последнее гомеровское оформление. Ибо, впрочем, никто — кто не пожелает противоречить фактам и даже вполне определенным свидетельствам — не станет отрицать: то, что в конечном итоге получает в Греции форму учения мистерий, возникало лишь постепенно и обретало свои завершенные черты также лишь в ходе сукцессии.

Наконец, и еще до того, как мы оставим это общее рассуждение, необходимо сказать также и еще несколько слов о гомеровских богах в целом. Ибо я не думаю, что каждый в состоянии с совершенной точностью представить себе эти существа.

Прежде всего я отмечу: 1) что гомеровские боги действительно и поистине мыслятся как боги,а не как аллегорические изображения или персонификации природных сил. Они суть — действительныебоги; ибо в них живет семя Бога, первого,