Материал: Shelling_F_V_Filosofia_mifologii_Chast_vtoraya

оно как раз и не может. Ибо те образы, в которые превратился Единый Бог (благодаря которым он именно и сделался невидимым), — сами они никак не могут служить для сознания заменой богу в себе; после того, теперь, как этот бог, который прежде заполнял собой сознание, исчез (исчез, ибо мы тщетно ищем Бога в природе и вместо него повсюду находим лишь образы вещей,которые он оставил вместо себя, повсюду обнаруживая только его следы, но никак не его самого), — после того как тот бог, что ранее заполнял собой сознание, исчез для него, оно остается, или, лучше скажем, Деметра остается как пустое, оставленное незаполненным, сознание, которое всецело представляет собой голод и жажду. Она ищет утраченную дочь, ибо она ищет действительного бога, которым она некогда обладала как слепо сущим. Однако он растворился теперь в том множестве богов, в котором она может различить лишь остатки, exuvias51 или λείψανα52 расчлененного Бога.

Деметра есть тот образ, благодаря которому эллинская мифологии обретает все свое своеобразие. Без Деметры не существовало бы греческого мира богов. Деметра, находясь первоначально посредине между реальным и идеальным богом, не вынуждена, подобно египетской Исиде, следовать за ним даже в подземный мир; Деметра как бы отдает ему лишь одну сторону своего существа — Персефону — и освобожденная от Персефоны Деметра остается теперь стоять как чистое идеальное сознание, свободное по отношению к реальному богу и свободное по отношению к материальному божественному множеству, в котором он растворился. (Исида всегда остается во власти Тифона и никогда не становится свободным полагающим ни того множества, в котором он растворился, ни того единства, в котором он восстановлен.) Собственно благодаря Деметре греческая мифология обретает свое место между египетской и индийской,так как она не подпадает ни под власть материализма — подобно первой, ни под власть неумеренного спиритуализма — по примеру второй. От египетской она отличается тем, что сознание здесь не исчезает само в материальных богах, но пребывает вне их, а от индийской — тем, что не утрачивает своего отношения к ним, что в лице Персефоны все еще сохраняется связь, посредством коей высшее, духовное сознание (Деметра) сохраняет свое отношение к материальным богам.

Поначалу, правда, в первом ощущении пустоты, незаполненности разгневанная и плачущая о похищении дочери Деметра испытывает отвращение ко всем богам — все положенное вместе с Зевсом множество богов не может заменить ей Бога.Отсюда ее надежда на возвращение дочери, отсюда ее тоска по утраченному. Такие объяснения дает даже сама экзотерическая греческая мифология. Похищение Персефоны упоминается еще в «Теогонии»; ибо оно есть событие одновременное с превращением Кроноса в Зевса, Аида и Посейдона. Похищение Персефоны,поиски ее матери являются мотивом бесчисленного множества художественных полотен; более того, это похищение и события, непосредственно за ним следующие, представляют собой излюбленный сюжет также и скульптурных изображений; однако более внутренние,

уходящие в глубину самого сознания события, примирение и конечное успокоение матери, — не принадлежат мифологии, но всецело остаются на долю того эзотерического сознания,которое выказывает себя лишь в мистериях, на которые этот доклад уже не мог бы распространяться по причине краткости отведенного на него времени, несмотря даже на то, что я еще в самом начале этих чтений пообещал уделить мистериям отдельную главу в особой взаимосвязи. Самое главное, однако, а именно то, что собственным содержанием мистерий являлось умилостивление Деметры, что сами мистерии суть не что иное, как празднование самого этого — даже не раз и навсегда происшедшего, но вечно длящегося примирения Деметры: это явствует уже из знаменитого места гомеровского гимна Деметре, где она сама говорит о начале оргий, элевсинских таинств (оргии означает не что иное,как именно сами мистерии, и под этим отнюдь не следует подразумевать оргиастические явления, которые, напротив, всецело чужды элевсиниям и равным образом сдержанной в проявлениях страдания, обладающей собой и примиренной Деметре) — итак, в гимне сама Деметра говорит о начале своих мистерий, и в качестве главной цели их она указывает как раз ту, чтобы она постоянно могла ощущать примирение:

Сама полагаю начало я оргиям,дабы в будущемвы Свершая их в святости, милость вселяли мне в сердце53.

Выражение «умилостивление», таким образом, принадлежит не нам, но является подлинным, изначальным; Деметра, по словам самого гомеровского гимна, нуждается в умилостивлении.

Чем же, теперь, может быть утолена эта тоска Деметры, чем смягчено страдание, чем умилостивлен гнев? (Столь далеко мы имеем право и даже должны пойти в нашем исследовании уже здесь.) Лишь тем, что вместо ушедшего Бога она получит того, кто уже не сможет ее покинуть, непреходящего, которому надлежит быть.

Первая потенция не была той, которой было определено быть. Поэтому также и соответствующий ей бог, в свою очередь, должен отойти из бытия. Не Он сам остается, но лишь те образы, для которых он сделался материей, основанием — посредством своего вступления в бытие; сам же он исчезает среди этих образов; он пребывает, однако не в настоящем, но лишь как их общее прошлое; он пребывает, однако скрытый под ними,как тайна, известная лишь отвратившемуся от настоящего и живущему одним лишь прошлым,сознанию.

Заменить бога, который не должен был быть и потому вновь уходит из бытия в небытие, для сознания способен лишь тот бог, который должен быть, которому пристало бытие. Этим богом не может быть тот, которого мы до сих пор называли Дионисом, ибо он есть лишь опосредующий быть должного через негацию быть не должного. Он не есть бог в себе, но лишь actu, который лишь в том выказывает себя

как бог, что он отрицает быть не должного. Сознанию же нужен бог в себе, и он необходим ему как сущий. Именно его стремилось обрести сознание,возводя в бытие то, что есть только бог в себе. Однако он сам не может отойти от бытия, без того чтобы вместо себя, т. е. без того чтобы в том бытии, которое он сам покидает, не оставить того бога, который есть бог в себе, который есть чистая потенция и дух, и как таковой является сущим. Лишь в том случае, если сознание получает его, оно может достичь успокоения; ибо сознание не перестает быть богополагающим, бога взыскующим, бога алчущим: только случайное, только извне привлеченное (благодаря незапамятному изначальному деянию привлеченное) ушло из него вместе с Персефоной. Итак, лишь в том случае, если сознание получает сущего как дух, оно способно достичь успокоения, лишь таким образом оно может заполнить оставленную в нем пустоту. Для этого, однако, одновременно необходимо, чтобы оно осознало этого третьего, вступающего на место первого, — как тождественного первому, или чтобы оно рассматривало этого третьего как воскресшего, восстановившегося первого. На этом целиком и полностью естественном пути сознание приходит к тому, чтобы усматривать в трех богах лишь равное количество потенций Одного Бога. Когда первый выступает из небытия, он есть противоположность Диониса; отступив в небытие, он сам принял дионисийскую природу и теперь равен Дионису. Третий же, объединяющий в себе природу того и другого (ибо он есть чистая потенция,как первый, и он есть сущий, так же как и второй), — есть равным образом Дионис. Так сознание на естественном пути приходит к представлению о тройственном Дионисии,в котором оно теперь имеет эти три чистые потенции или причины уже более не в их материальной компликации,но как чистые, поднятые до понятия,причины,и одновременно — как истинный и собственный результат процесса; так что теперь те принципы, из которых мы объяснили и вывели мифологическое движение, признав их его принципами, для него самого обрели предметность в качестве принципов.

Если, теперь, эти боги были главным содержанием мистерий, то становится ясно, что последние отнюдь неспроста носят название мистерий, но что они и в действительности содержат в себе истинную тайну не только греческой, но и всякой другой мифологии, и что они являют собой последнее и высшее подтверждение всей нашей теории мифологии. Сущность, собственно внутреннее мифологии отныне содержится в мистериях, внешний же экзотерический мир богов остается стоять как всего лишь феномен внутреннего процесса, он обладает всего лишь реальностью явления-, ибо реальное, собственно религиозное значение существует только в тех эзотерических понятиях, которые относятся не к порожденному и ставшему, но к чистым причинам мифологического процесса, в сознании которых предстает восстановленным то первоначальное сознание, в результате разделения которого впервые возникла мифология. Демонстрация же всего того, что здесь под конец утверждалось, т. е. демонстрация а) третьего Диониса (который в греческом сознании