Материал: Shelling_F_V_Filosofia_mifologii_Chast_vtoraya

Эти слова, очевидно, родились отнюдь не в голове самого Овидия; его песнь о Янусе в начале «Фаст» содержит, как мы уже показали на одном из примеров, в остальном лишь довольно незначительные воззрения; следовательно, во времена Овидия уже существовалои имело широкое хождение предание о том, что Янус — есть то же самое, чем в еще более древние времена, у греков, являлся хаос. Нельзя объяснять этого излюбленным многими, однако же, по сути — весьма плоским образом: оба сравниваются лишь потому, что хаос у греков был началом, а в римской мифологии Янус также есть все начинающий и все собой открывающий. Точка сравнения лежала много глубже, и она лежала в самом имени, которое теперь уже всецело решает. Хаос происходит, как сказано, от основного слова χάω31, а это означает: «быть открытым», «разверзнуться», «зиять» в том смысле, в каком мыслится разверзнувшейся или зияющей пропасть или всепоглощающая бездна. Откуда же теперь может происходить Янус? По мнению Цицерона, он может происходить от ео32, т.е. Янус стоит вместо Eanus*. Конечно, можно проходить через ворота или арку, однако можно также идти и по дороге, где нет ничего подобного; почему же тогда Eanus превратился в Janus? Далее, хотя и не существует глагола io, но зато есть глагол hio33, и это латинское слово означает совершенно то же самое, что и греческое χάω, χαίνω34: быть открытым, — и Janus, или Ianus, стоял бы вместо Hiàhus. Такое столь близлежащее, столь малоученое выведение едва ли могло иметь право на обнародование, если бы оно,в свою очередь, не опиралось в свою поддержку на одного из писателей древности. Я не хочу ставить в упрек моим предшественникам то, что они, по-видимому, проглядели это выведение у Феста (Festus); я ведь и сам пришел к этому выведению вполне независимо от него, следуя одной лишь необходимости понятий, и лишь позднее обнаружил, что оно уже содержится у упомянутого писателя, не под собственно «Janus», но там, где он объясняет слово «хаос». Это объяснение звучит у Феста** следующим образом: Chaos appellat Hesiodus confusam quandam ab initio unitatem35. (Confusa, правда, согласно прежним замечаниям, есть не вполне верное слово, однако добавление ab initio показывает, что хаос по меньшей мере не есть вторичное, возникшее благодаря смешению уже имеющихся и внеположных друг другу элементов, но изначальное, примитивное единство. Я позволю себе обратить внимание еще на слово unitatem, которое показывает, что когда хаос был определен как изначальное единство, это не было следствием привнесения в его понятие какой-то новейшей философской идеи, поскольку Феста, безусловно, нельзя упрекнуть в знакомстве с современной ему философией,и уж тем паче в том, что он присягнул ей на верность.) Итак, все место в непрерывной взаимосвязи звучит так: Chaos appellat Hesiodus confusam quandam ab initio unitatem hiantem patentemque in

О природе богов,II, 27.

De significatione verborum (О значении слов) (лат.), р. 52,ed. С.О. Müller.

profundum, ex eo et χαίνειν Graeci, et nos hiaredicimus. Unde Ianus detracta aspiratione nominatur ideo, quod fuerit omnium primus, cui primo supplicabant velut parenti, et a quo rerum omnium factum putabant initium36. Если теперь, после приведения этого места, мы посчитаем доказанным не только объяснение имени, но и самого Януса из образа, параллельного хаосу, то мне кажется, я должен здесь заметить, что ведь и Буттманн — в соответствии с теми предикатами, которые повсюду даются этому богу, а также с тем высоким местом, которое отводится ему во всех молитвенных обращениях, жертвоприношениях, и даже простых житейских предприятиях, — также нашел невозможным считать Януса простым богом дверей и ворот. Поэтому он высказывает мнение,что Янус, конечно же, есть исконно древний верховный бог этого народа, который, по всей видимости, ранее имел гораздо большую сферу божественности; и здесь имя Diana, которое, будучи очевидно составленным из diva или dia Jana37, предполагает в себе Jana, дает нам достаточный намек, ибо ведь Diana безо всякого сомнения есть Luna, a чем же, в таком случае, иным может быть Janus, если не Sol, Солнцем? Что касается имени Diana, то я бы предпочел — если допустить, что происхождение Януса выяснено нами верно (в чем еще остаются некоторые сомнения) — видеть в Di, скорее, диримирующую38 латинскую частицу и объяснить Диану как родоначальницу двойственности, как разделяющую Януса, ибо в основе уже расходящегося, видимого и доступного взгляду Януса лежит Янус незримый, еще погруженный в самого себя. Такое объяснение никак не выглядит невероятным, ибо данное божество также и без этого моего утверждения считается родоначальницей двойственности и напряжения;на это указывает даже сам ее атрибут, ибо одним из образов, в которых чаще всего представлялась рожденная с помощью перемежающихся периодов напряжения и спада мировая гармония, был образ лука, βιός39, который был тем более удачен, что одним лишь ударением отличается от βίος40, «жизнь». «Диана» в этом случае означало бы «радующаяся луку»; как первый момент натяжения лука, который должен быть напрягаем вновь и вновь, жизнь никогда не возвратится в ничто. Напротив, ее связь с Луной, во всяком случае, не является примитивной, но лишь производной; да и, пожалуй, нашим воззрениям вообще уже более не дано единообразно свести все богатство мифологии к Солнцу и Луне, ибо ведь даже и по Буттманну Юпитер и Юнона первоначально представляют собой не что иное, как небо и Землю: лишь позднее, когда понятие божества получает более достойное оформление, также и Janus и Jana, Juppiter и Juno принимают более духовное значение и отделяются от этих двух великих фетишей; ибо также

ив этом — в том, что он переносит обозначение фетишей, которые подходят лишь к более позднему, ограниченному и в высшей степени подчиненному моменту мифологии, на оба великих светила, являющиеся главными предметами первоначального поклонения, — Буттманн продемонстрировал свою чрезмерную уступчивость

изависимость от малообоснованных взглядов своих предшественников. Но откуда

же теперь имя для, таким образом, стоящего несомненно выше бога? — Что ж, дело весьма просто: приблизительно так же, как латинское jugum указывает на греческое ζυγόν41, Janus указывает на древнедорийское Ζάν42, a Jana — на Ζανώ43, которое якобы означало «Нега». Однако, — так должен звучать следующий вопрос, — каким образом, если это верно, верховный бог неба спустился до этого почти исключительно домашнего образа, бога-хранителя входов и выходов, дверей и ворот? Очень просто, считает Буттманн: вследствие ложной этимологии. Римляне связали это имя со случайно одинаково звучащими латинскими словами Janus (проход), janua (дверь), и Янус приблизительно так сделался богом дверей, как, по замечанию Корнелия Агриппы Неттесгеймского, св. Валентин призывается немцами для помощи в падучей, а св. Евтропий (St. Eutrope) французами — для избавления от водобоязни. Буттманн выводит Apellativum «janus», а также «janua» от «ео44». Но разве не было бы естественнее выводить оба этих слова и равным образом само имя бога от hio, «быть отверстым»; и далее, разве не ясно и без указанного тождества выведения, что образ этого бога устанавливался возле ворот и общественных проходов, поскольку он сам представляет собой изначально закрытые, а впоследствии открывшиеся врата ко всякому бытию. Кстати, как известно, врата римского храма Януса со времен Нумы стояли открытыми до конца первой Пунической войны и далее — до времен Августа, который, по словам Крейцера, охотно пожелал придать части своего правления внешний облик идеальной эпохи Нумы и за свое царствование не менее трех раз смог доставить своим римлянам удовольствие закрыть, согласно исконно древнему, священному и почти уже вышедшему из употребления обычаю, врата Януса.

Я еще коротко замечу, что слово, которое в немецком соответствует греческому χάω и χαίνω45, поэтами также употребляется для обозначения оскалившейся — или, по другому выражению, ощерившейся (jähnende)46 бездны, — или для того, чтобы сказать, что пропасть «раскрыла перед нами свой зев». Наконец,я хочу еще напомнить одно место Сенеки в трагедии «Геркулес в Orne», где в уста хора в качестве орфической мудрости вкладывается учение о всеобщей гибели, также и самих богов:

Coeli regia concidens

Ortus atque obitus trahet,

Atque omnes pariter Deos

Perdet mors aliqua et Chaos47

Небесный град, обрушившись, положит конец всякому возникновению и исчезновению, и хаос и смерть равным образом поглотят всех богов. Смерть, mors aliqua48, говорит поэт, ибо боги умирают не той смертью, что является уделом всех остальных: их смерть есть возвращение в хаос. Таким образом, в соответствии с этим, хаос будет так же концом богов, как, согласно Гесиоду, он был некогда их началом.

ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ ЛЕКЦИЯ

Я еще раньше, а именно,при обсуждении германновской теории, обозначил как совершенно невозможное то предположение, что понятие хаоса в греческой теогонии ведет свое начало от первого же момента возникновения греческой мифологии. Это понятие в начале теогонии служит доказательством того, что сама эта теогония есть продукт стремящейся постичь, осмыслить и объяснить саму себя мифологии. От хаоса, который еще возвышается над всякой мифологией, Гесиод теперь переходит к первому образу одним лишь άυταρ έπειτα1.Естественно, речь здесь идет о древнейшем прошлом мифологии, которое может представлять собой только забизм как религиозное поклонение небу. Ибо он может относиться к забизму лишь как к прошлому. Сперва, говорит он,был хаос, однако затем — широко-или полногрудая Земля — γαία εύρύστερνος2, которую он называет нерушимым, непреходящим жилищем всех бессмертных, т.е. первое — по своей природе — полагающее всех богов, тем самым обозначая ее как теогоническое основание. Здесь напрашивается несколько замечаний, которые я намерен привести по порядку.

Во-первых, бросается в глаза, что первым из бесполого, не имеющего рода, хаоса появляется женский принцип,γαία3. Объяснением этому может послужить следующее. На протяжении всей теогонии сознание Бога относится к самому Богу как женское к мужскому. Сознание, как полагающее Бога, утверждает поэтому свой приоритет перед ним; поскольку, однако, оно является таковым лишь для того, чтобы быть полагающим Бога, то тем самым его отношение к этому Богу является подчиненным.Приоритет не несет с собой главенства. Тои другое, приоритет перед Богом и затем, в свою очередь, все же и подчиненность ему, не могли быть выражены иначе как посредством того, что оно полагалось как женский, порождающий Бога принцип. Это есть отнюдь не искусственное, но напротив,лишь естественное выражение объективного, действительного отношения. Это то, что необходимо сказать о предшествовании женского принципа,предшествовании, имеющем место лишь для того, чтобы положить Бога.

Во-вторых:не сказано, каким именно образом γαία появляется из хаоса; ясно лишь то, что хаос не порождает ее. Однако в эпитете εύρύςερνος4 содержится намек.

Расширение, присутствующее в этом эпитете, указывает на предшествующее тесное бытие, или бытие в тесноте. Gaia в себе есть реальный, богополагающий принцип. Покуда принцип пребывает в этом отношении не самого по себе сущего,но лишь полагающего Бога, не существует ничего кроме хаоса; едва лишь, однако, он поднимается в бытие — именно в этом подъеме заключается начало всего процесса, первое напряжение — едва лишь он поднимается в бытие, стремясь, однако, при этом быть eodem loco5, где он был прежде, во внутреннем, он пребывает в тесноте и страхе. Чтобы вывести себя из тесноты, он должен выйти наружу — материализоваться. Это первое, прежде внутреннее, а теперь внешнее, есть γέα (γη), γαία6, от глагола γάω7, который объясняют также через χωρέω8, уступать, давать место, отступать, подаваться. Отступивший из центра и потому сам ставший периферическим,расширившийся реальный принцип есть γαΐ' εύρύςερνος9. Как в греческом от расширения, отступления (locum dare10), — так в других языках, напр., в семитских, Земля получает свое имя от унижения; она собственно носит имя униженной. То и другое в существе своем есть одно. Поскольку, однако, именно этот реальный, превратившийся для сознания в γέα11 принцип представляет собой основу всякого богополагания, то именно в этом своем расширении он становится нерушимой цитаделью (т.е. реально полагающим) всех богов*, теогоническим основанием. Gaia, или материализованный изначальный принцип сознания,также и у Гесиода не имеет никакой инойфункции, кроме как прежде всего породить равного ей бога, того бога, который укроет ее со всех сторон, — звездное небо**. Бесспорно, что тем самым имеется в виду забизм первоначальной эпохи, и в высшей степени достопримечательно наблюдать, с какой определенностью немифологический забизм отличается от мифологического последующего периода. Gaia полагает или рождает еще сама по себе — без супруга — Урана, дабы он, как сказано, укрыл ее со всех сторон, объял ее, благодаря чему он сам, в свою очередь, становится предметом объятия, во внешнем вновь таким же внутренним, каким ранее она была во внутреннем. Разве не виден в этомпроцесс, и именно процесс universio?

Точно так же, без супруга, или, как выражает это сама «Теогония» (ст. 132), άτερ φιλότητος έφιμέρου12, без радостной любви, она затем рождает или полагает большие горы (ουρεα μακρά13), бесплодное мировое море и Понт, т.е. сплошь реальные

πάντων εδος ασφαλές αιει αθανάτων, ö

(вечный и неколебимый устой бессмертных богов) (греч.). — Теогония,117: Широкогрудая Гея, всеобщий приют безопасный (пер. В. В. Вересаева).

Γαία δέ τοι πρώτον μέν έγείνατο ΐσον έαυτη Ούρανόν άστερόενθ', ϊνα μιν περί πάντα καλύπτη. Теогония, 126-127: Гея же прежде всего родила себе равное ширью

Звездное Небо, Урана, чтоб точно покрыл ее всюду (пер. В. В. Вересаева).