Материал: Shelling_F_V_Filosofia_mifologii_Chast_vtoraya

Наше объяснение греческой мифологии, таким образом, может следовать лишь поэме Гесиода. Она словно бы уже совершила за нас нашу работу. «Теогония» Гесиода есть произведение первой, происходящей из самой мифологии, философии. В мое намерение не может входить дать здесь подробное, и еще менее того отвечающее всем требованиям объяснение этой поэмы, ибо такая работа требует кроме философских принципов, вообще необходимых для объяснения мифологии, также и той степени учености, которая здесь в любом случае едва ли будет уместна.

«Теогония» Гесиода, безусловно, по своему материалу есть произведение научного сознания, в которое мифология непосредственно и непроизвольно вылилась; однако та поэма,в которой это научное сознание высказалось — или, по меньшей мере, поэма в своем нынешнем облике — могла бы поэтому ничуть не менее относиться к эпохе*, отстоящей от мифологии значительно дальше, чем Гомер. На тот период, к которому относится имеющийся на данный момент вариант поэмы, по всей видимости, кроме весьма частых следов отличающегося от гомеровского языкоупотребления — кроме этих внешних знаков более позднего возникновения этой

Это могло произойти двумя способами: 1) в жизни и в непосредственном изображении нововозникшей жизни — в эпической поэзии, где мифология предстает как лишь более широко развитый элемент всей эллинской жизни: так в Гомере; 2) мифология сама как таковая могла быть предметом и входить в намерение как целое (как система). Геродот в том, что касается разъяснения истории богов, признает за Гесиодом совершенно равное достоинство с Гомером. В том и другом лишь нашел свое выражение последний кризис эллинского сознания, несмотря на то что выражается он в обоих по-разному: в Гомере — как переход к исторической жизни, в Гесиоде же — как переход к науке. Ибо как однОу так и другое было исключено, покуда человечество находилось во власти этого внутреннего процесса.

Располагать момент научного осмысления (в отличие от поэмы, в которой такое осмысление нашло свое выражение и свое выстроение) на большом удалении от момента первого возникновения имеется тем меньше оснований,что мы по существу не в состоянии учесть действия этого последнего, полного освобождения. Этот момент был вообще удивительным, таким, наряду с которым во всей истории дальнейших формаций и развитии едва ли можно поставить что-либо иное. Все убеждает нас в том, что после того как однажды граница была прорвана, тут же в бешеном темпе и в мощном движении начинают развиваться все силы эллинского духа, и в этом первом ощущении свободы, при содействии еще всей силы, всего импульса мифологического движения, они достигли того, что позднее пришедшая рефлексия, в свою очередь, могла освоить лишь с течением времени. Следы весьма ранней, одновременной последнему мифологическому развитию, а потому с очевидностью также и непосредственно из него происходящей, мудрости, как раз и можно обнаружить у Гесиода; равным образом они видны в некоторых упоминаниях Платона. Куда относятся, напр., те достаточно часто упоминаемые Платоном παλαιοί λόγοι (древние высказывания) (греч.), — которые ведь никак нельзя вывести из мистерий? Могут ли они по своей глубине быть чем-либо иным, кроме преданий в полном смысле, по выражению латинского писателя, свежесозданного богамирода? Я имею в виду место Сенеки (Писъмау ХС): Non tarnen putaverim, fuisse alti spiritus viros et, ut ita dicam, a Dus récentes (Я не отрицаю, что были мужи высокого духа, рожденные прямо от богов) (лат.) (Нравственные письма к Луциллию). — Ср. подобное же высказывание Цицерона {Тускуланские беседы^ 1,12).

поэмы, по меньшей мере, в ее нынешней форме, — указывают еще и иные, более внутренние признаки:и в частности, политические и нравственные характеристики автора, свидетельствующие о его принадлежности к более поздней эпохе. Сюда относится прежде всего то, что он отнюдь не выказывает благорасположения к тем царям, которых всеми возможными способами стремится прославить Гомер, и в противоположность жизни героической воздает хвалу преимущественно радостям гражданского бытия; равным образом и то, что он затрагивает довольно запутанный вопрос о возникновении неравенства среди людей, неравного разделения богатств

ипочестей, что с очевидностью предполагает известную степень развития политического мышления. Также и содержащееся в другом произведении поэта (в εργοις1) изображение золотого века всеобщего равенства и воспоследовавших за ним все более скверных времен, весь сюжет о Прометее и тот мрачный взгляд на жизнь, который видим в его завершении и который получает равномерное распространение на все произведения поэта — «Еще тысячи иных бедствий бродят среди людей, Земля преисполнена зла, также и море» и т.д. — все это относится к предзнаменованиям переменыв положении вещей, перемены общего состояния, которая совершилась в Греции посредством перехода от рано распавшегося героико-монархического уклада к позднейшему республиканскому. Вместе с этим распадом монархической жизни гибель стала уделом также и собственно гомеровского мира; и бесспорно, что наряду с другими стихотворениями Гесиода также и «Теогония» лишь к этому времени обрела, по меньшей мере, свои окончательные формы, а равно и преимущество перед Гомеровской поэзией, которая, будучи вытеснена позднее появившейся лирической поэзией и поэзией гимнов, отошла в столь полное забвение, что лишь позднее поднявшиеся, вновь облеченные монархической властью народные предводители, Солон и Песистратиды, смогли заново извлечь гомеровские стихи на свет. Между тем, пожалуй, иное из того, что причисляется к различиям между Гомером

иГесиодом и объясняется из различия в эпохах, должно быть отнесено на счет изначальной и одновременной с существованием греческой нации противоположности. Я имею в виду противоположность между дорическим и ионическимпринципами, которая проходит через всю греческую формацию. Ныне кроме своеобразной дорической музыки и архитектуры различаются равным образом дорическая скульптура, поэзия и философия. Характер Гесиодовой поэзии всецело дорический; и разве не очевидно в тех различающихся способах, коими мифология представлена у Гомера

иу Гесиода, — лишь одно это единственное основоположное различие дорического и ионического восприятия? Тот, кто подойдет непосредственно от Гомера или от преимущественно следующих гомерическому представлению писателей, напр., к Пиндару, будет немало удивлен, найдя здесь множество существенных отличий и много такого, чего у Гомера нет и следа. Влюбом случае, я настаиваю на том утверждении, что направление, которое можно видеть у Гесиода, в своем роде является столь же

изначальным, как и гомерическое. Пока что, однако, я не могу высказаться на этот счет в полной мере, ибо для этого мне пришлось бы одновременно говорить и о Гомере, т. е. о величайшем, удивительнейшем и непостижимейшем явлении древности, для чего время еще не настало. Я стремлюсь здесь вообще, прежде всего, объяснить некоторые частности, оставляя на более позднее время свое последнее слово о греческой мифологии и о греческой формации вообще, которое будет предполагать эти частности уже объясненными.

Я объяснил стихотворение Гесиода как произведение научного сознания, в которое мифологическое движение в его последнем моменте или в результате своего последнего кризиса вылилось само собой и совершенно непроизвольно. Вместе споследним моментом, когда до тех пор все еще поддерживавшееся напряжение внезапно и полностью спало, сознанию сделались ясны все моменты предшествующего движения как моменты исторические, и тогда боги прошлого сами собой облеклись для него в формы персонажей теогонической героической поэмы. Гесиод не изобретает этих богов, он предполагает их как уже известных и существующих всознании, он лишь дает себе труд осветить их отношения друг к другу, а также их происхождение одного от другого; но и это он делает таким образом, что легко можно видеть: сам он при этом находится под внушением той необходимости, которая породила всю мифологию. Не существует поэтому — какое бы представление мы ни составили себе об эпохе и последовательном возникновении того стихотворения, что лежит теперь перед нами — ни более древнего, ни более истинного источника, коль скоро речь заходит о том, чтобы показать, каким образом в эллинском сознании мифология впервые обрела черты системы, оформилась как целое; и равным образом наше объяснение греческой мифологии будет опираться на поэму Гесиода.

Пришедшее к своему завершению мифологическое сознание должно было, как я уже ранее однажды выразился, обрести ясность также и в отношении своего начала. Здесь, когда оно впервые ощутило себя свободным, для него развеялось колдовское очарование (ибо все же своего рода очарованием было то, в чем пребывало сознание на протяжении всего процесса), для него распустилась одновременно вся ткань, все сплетение судьбы, во власти которого оно находилось в период первого порождения мифологии, все движение сделалось для него прозрачным от начала и до конца.

Если приблизившемуся к своему завершению сознанию должно представляться указанное состояние до всякого действительного сознания, а следовательно, и до всякого движения, — это положенное в изначальном сознании единство потенций, лишь разделением или напряжением которых обусловливается мифологическийпроцесс, — то это единство по отношению к последующему эмпирическому наполнению сознания, которое возникает именно в результате взаимного напряжения и разделения потенций, представится сознанию лишь как абсолютно проницаемое, не оказывающее сопротивления единство и глубина, как нечто вроде божественной бездны.

458 Вторая книга. Мифология

Представление об этом единстве в начале теогонии есть хаос. «Сначала был хаос». В слове, от которого образовано слово «хаос», χάω, χαίνω, χάζω2, заключено понятие обратного движения, ухода в глубину, открытости, распахнутости, — которое, однако, восходит к более высокому понятию неоказания сопротивления (каковое может иметь место лишь в конкретном).Далее, это негативное первого понятия выражается равным образом в том, что в этом же самом слове содержится также и представление нужды, недостатка. Конечноже, именно по причине этого господствующего понятия, отсутствия конкретности и сопротивления, слово Χάος3 стало употребляться также и по отношению к пустомупространству вообщеи в особенности к воздушному

пространству; далее — вообще по отношению к только потенциальному, поскольку оно противостоит актуальному, уже определенному, имеющему характеристики, а значит, оно, безусловно, могло употребляться также и для обозначения лишенной каких бы то ни было определенных форм и свойств материи, хоть я нигде у греческих писателей и не видел примеров такогозначения, ибо в частности Платон, даже в тех местах, где, казалось бы, короче и проще всего было воспользоваться именно этим выражением, не прибегает к нему, напр., в «Тимее», где он говорит о матери и основании всего чувственного, которая носит имя не земли, не воздуха, не огня, не воды, и столь же мало есть нечто из того,что происходит из них, и даже не нечто изтого, из чего происходят они сами, но есть нечто совершенно незримое и безобразное*. Здесь, таким образом, уместно было бы как раз понятие хаоса, если бы оно для греков действительно обозначало бесформенную и безобразную материю. Однако очевидно, что это есть более высокое и более метафизическое понятие.

Безусловно, еще того менее верным является понятие хаоса, дошедшее до нас благодаря Овидию, согласно которому оно означает состояние материального смешения всех элементов, — то, которое в физических космогониях под тем или иным именем предшествует упорядочению и обустройству мира. Едва ли найдется пример того, чтобы какой-нибудь грек употребил это слово для обозначения такой только физической фикции. Хаос есть спекулятивное понятие, ибо в известной клятве Сократа у Аристофана среди понятий философии, выходящей за установленные богами пределы и враждебной им, — оно помещено в самом верху. Это слово обозначает чисто философское понятие,в основе которого лежит представление об относительной пустоте (а именно,по отношению к последующему эмпирическому заполнению) и о бессоставности .

* Тимей, 51А.

Для Парацельса, которого — так же, как и его последователя Якова Беме — можно рассматривать как в известной мере даже мифологическую натуру и для которого в силу этой его естественной инспирации те или иные слова обретали ясность неким особым путем — для него хаос также означает нечто, не оказывающее сопротивления и потому открытое. Если, напр., о гномах, которыми он