Материал: Shelling_F_V_Filosofia_mifologii_Chast_vtoraya

старшим — потому, что он первым выходит из состояния поглощенности, в котором Кронос удерживает остальных, т. е. поскольку лишь вместес ним Кронос выступает в своей разделенности на эти три момента; и поэтому его называют «ранее рожденным и обладающим более высокой мудростью» .

Поскольку все три сына Кроноса взаимно предполагают друг друга: ибо Кронос есть Аид лишь постольку, поскольку он есть одновременно Зевс, и он есть Зевс — лишь поскольку он одновременно есть Аид, — поскольку все три момента в греческом сознании имеют равный вес: то между этими тремя богами не могло возникнуть временного различения, но могло возникнуть лишь различение пространственное. Каждый из богов получает собственный регион, которым он владеет. Аид в качестве своего обиталища получает пустой мрак (ζόφον ήερόεντα19), подземный мир, преисподнюю, глубины, внушающие ужас даже самим богам; ибо если бы эти глубины могли вновь открыться, то одновременно сами они были бы уничтожены и истреблены, ибо ведь их бытие основывается на невидимости и погруженности в глубину того, что теперь в этой глубине обитает. Их ужас перед этим сокрытым подобен ужасу египетских богов перед Тифоном.Посейдон же получает в удел серые морские воды, самую глубокую стихию на всей земной поверхности, и его неукротимое сердце не столь охотно и не столь безусловно подчиняется воле Зевса, как подчиняются ей рожденные им ранее сыновья и дочери, поскольку он стоит почти на одной ступени с ним и может гордиться общим с ним происхождением; однако он внемлет доброжелательному увещеванию и смиряется с подчинением, которое, впрочем, никак не отменяет одновременности. Совершенно отчетливо просматривается это отношение в пятнадцатой книге «Илиады», в том месте, где Ирида, посланница Зевса, приносит ему следующее известие:

Отдохнуть онзовет тебя ныне от битвы, дать отдых оружью, Войти в собранье бессмертных, илив волны морские.

Если ж тынеисполнишь егоповеленья, невнемлешь, То самонгрозится тогда, препоясавшись кбитве,

Выступить против тебя; носоветует ондесницы его избегать; Ибо знает себя онгораздо сильнейшим в сравненье стобою, И старшим ктому ж порожденью; носердце твое непреклонно, Ты мнишь себя равным тому, пред которым другие трепещут.

На это Посейдон угрюмо отвечает:

Мне, кторавен емупорожденью, смирить перед ним мою волю Значило б верить в его превосходство, в надменные речи.

Ибо трое насбратьев, рожденных Кроном отРеи:

Теогония, 478; ср.: Илиада, 13, 355.

450 Вторая книга. Мифология

Зевс, я самиАид,бессмертный властитель.

На тричасти поделено все, икаждому в долю владенья: Однако земля едина длявсех, итакже высокийОлимп. Посему никогда непоследую Зевса словам; но спокойно Предоставлю емусовсей егосилой скромную треть от всего...

Из этого же самого места, таким образом, явствует одновременно, что земля рассматривается как общая для всех богов, ибо она есть то, что одновременно разделяет и соединяет всех. Также общим для всех местом собраний является высокий Олимп. Зевс же — обитатель Эфира (Ζευς αίθέρι ναίων20), и поскольку он всецело духовен, ему исключительно принадлежит широкое небо (ουρανός ευρύς21), стихия всецело надземная.

Поскольку я начинаю греческую мифологию с Зевса, вы, естественно, можете спросить меня: а разве до этого в греческом сознании не было ничего, не существовало никаких мифологических представлений? На этот вопрос я отвечаю: и да, и нет, в зависимости от того, как это понимать. Греческое сознание передавалось из поколения в поколение на протяжении всего мифологического процесса, я бы сказал, оно возрастало вместе с ним. Все прежние моменты, продвигаясь через которые мы проследили мифологическое сознание,отложились в сознании грека лишь для того, чтобы достичь своего полного развития и проявленности в этом моменте. Этот материал как бы передан в наследство, и он ведет свое начало от самого процесса. Мы наблюдали этот процесс во всей его силе еще в египетском сознании, однако уже индийское ищет освобождения от него; на индийское сознание приходится распад материального единства, расхождение тех потенций, единство и объединение коих до сих пор служило основанием для процесса; однако само это расхождение есть лишь переход. Распадом материального единства был обусловлен свободныйвозврат к ним, и этот свободный возврат приходится на греческое сознание, которому материал хоть и передан предыдущим моментом, однако — как уже оставляющий сознание свободным, так что сознание поэтому располагает им как предметом совершенно свободного и осознанного осмысления. Материал греческой мифологии еще принадлежит процессу, а следовательно — необходимости, разработка же его есть совершенно свободное произведение властного над собой и над своим материалом сознания. В нем заложена основа поэтического, которое отличает греческую историю богов от всех более ранних богоучений. Нам пришлось бы утверждать уже сам такой исход процесса как необходимо следующий из прежних, предшествующих моментов. Вслед за насильственным единением, в котором потенции содержались в египетском сознании, пришел распад единства в индийском. Следом за тем

Илиада, 17'4 и ел. Шеллинг указывает, что фрагмент цитируется им по книге Фосса.

и другим, в свою очередь, может идти лишь единство, однако — свободное, сознательно восстановленное.

Здесь вы можете спросить меня, каким образом получается, что в этой последовательности каждый следующий народ как бы пользуется плодами опыта каждого предыдущего? Откуда это переплетение, это сцепление, это солидарное единение народов, в соответствии с которым каждый следующий народ перенимает процесс именно там, где он остановился у предшествующего, каждый следующий берет на себя именно ту роль, которую вообще, или прежде всего, оставил на его долю предыдущий? На это не может существовать никакого иного ответа, кроме как: в этом именно и заключается порядок, закон, провидение процесса, для которого разделенные народы суть всего лишь Одно человечество, в котором имеет свершиться великая судьба. Следом за стремлением к освобождению может идти лишь бытие в свободе, за желанием сбросить оковы — только жизнь без оков. Мы можем сказать, что индийский народ стал жертвой за греческий, к которому он стоит ближе всего. Греческий народ начинает — в той свободе по отношению к потенциям, которой индийский народ лишь достигает не без борьбы и усилий. Поэтому он может позволить себе свободно вернуться к тому материальному, от которого индийский народ мучительно освобождается. Впрочем, тем самым отнюдь не исключается возможность того, что в греческом сознании еще ранее момента вполне свободного осмысления может быть указан подобный индийскому, параллельный ему момент, от которого, однако, греческое сознание вернулось к материальному, тогда как индийское осталось пребывать в отвержении материального и в отвращении к нему. Вообще, если даже греческая мифология не была сперва египетско-индийской, и равным образом не призошла ни от одной из них, — то, тем не менее, следует предполагать, что также и в греческом сознании присутствовали соответствующие этим мифологиям моменты. (Пеласги-кочевники.Момент забизма*.)

Мы могли бы в том, что касается свободы греческого сознания, предварительно сослаться также и на совсем другое, а именно — уже более не слепое, но свободное отношение, в котором эллин находится к богам; отношение, которое различимо в особенности у Гомера и которое решительно отличается от того отношения к богам, которое мы наблюдаем у египтян и даже индусов и любых догреческих народов. Однако с этим утверждением свободного, а значит, если хотите, в самом широком смысле поэтического возникновения греческой истории богов — поэтического не по своему материалу, но по форме — с этим утверждением вполне согласуются все исторические данные, которые только возможно получить о возникновенииэллинской истории богов. Я вновь напомню здесь о том, что Геродот — в еще, правда, до

Ср. сочинение Дорфмюллера: Deprimordiis Graeciae (О возникновении Греции) (лат.), р.35.

сих пор не до конца понятом месте — говорит о духовном состоянии пеласгов, т.е. первоначальных эллинов,а именно — что они хоть и знали богов, однако не различали имен*. Здесь, таким образом, мы имеем то состояние, в котором боги позднейшей теогонии существовали еще хаотически, лишь по своему материалу, то состояние, которое в еще пеласгическом, доэллинском сознании предшествовало эпохе вычленения, разделения и обособления этих богов. Лишь благодаря этому разделению или вместе с ним эллины вступили в историческую жизнь как именно эллины;как пеласги они еще были частью доисторического человечества, которая сохранялась до тех пор, пока не пришел ее час, и носила в своем сознании еще никак не различенных, присутствующих лишь в своем материале, богов. Мы видим из этого изображения Геродота, как словно бы все мифологическое прошлое давит своей тяжестью на сознание пеласгов и велит им молчать, покуда не наступает момент, когда это прошлое, к которому они материально ничего более не могут добавить, они постигают как предмет свободного осознания и решаются на него.

Не менее красноречиво в этом ознаменовании рассматривавшееся уже в первом общем введении место Геродота, где он о двух поэтах, Гесиоде и Гомере, говорит: «Эти двое дали эллинам их историю богов». Геродот при этом высказывании определенно ссылается на свои изыскания;для него было очень важно знать, когда именно, насколько задолго до его эпохи возникла эллинская история богов; и то, что она представляла собой новость и вообще была не старше самого греческого поэтического искусства, — было для него результатом величайшей важности. Как известно, упомянутое место Геродота дало повод ко множеству разбирательств в среде филологов и исследователей древности. По своей материи, по своему материалу мифология уходит в слишком глубокое прошлое, чтобы Гесиод и Гомер могли в этом смысле дать ее эллинам. Первому разъяснению данного места служит то замечание, что главное ударение здесь делается на слово «теогония». Не материей мифологии, но во всех своих моментах свободно и осмысленно выстроенной историей богов эллины обязаны Гесиоду и Гомеру. Однако также и это не следует брать слишком буквально, в частности в том, что касается Гомера; ибо мы нигде не видим его определенно занятым историей богов, самое большее мимоходом им упоминаются исторические обстоятельства богов; и также и здесь встречаются примеры, когда эти обстоятельства предстают иными,отличными от описываемых у Гесиода, из каковых примеров явствует, что история богов даже в его эпоху еще не была чем-то всецело устоявшимся, не достигла своей окончательной формы, что как раз и указывает на свободу представления. Собственно, таким образом Геродот может лишь обозначить эпоху, он хочет лишь сказать: та эпоха, которая дала эллинам Гесиода и Гомера, дала им

Геродот, II, 52.