Материал: Shelling_F_V_Filosofia_mifologii_Chast_vtoraya

иобъединявшую их в одно. Если его больше нет, если он исчезает — как в Брахме, который сделался абсолютным прошлым, — то вторая потенция, Шива, остается стоять в одиночестве как разрушитель единства, и ей также всецело предано всеобщее сознание. Высшее сознание, однако, не может вечно любить разрушительный принцип, с которым не может быть единым; оно поэтому неудовлетворенным переходит к третьему, так что не может обрести покоя нигде, кроме как в положенном для себя третьем, в самом по себе духовном, в Вишну. Поскольку, однако,этот последний утратил в сознании свои предпосылки, он также не может утвердиться в чистой духовности, непроизвольно покидая эту высоту и вновь устремляясь к материальному, однако — так, что это материальное тут же предстает как лишь предположенное

иименно добровольно предположенное: поэтому инкарнации Вишну, учение Кришны, которое выглядит как нечто всецело оторванное от своего фундамента, от всего, что некогда лежало в его основе, предстает как совершенно новая религия, которая уже собственно не имеет ничего общего с первыми мифологическимиоснованиями. Мы можем уподобить состояние сознания в этот момент состоянию человеческой души, которая — после того как сновидческий туман этого материального мира рассеялся перед ней,— не может достичь высшего имматериального единства, и потому тоскует по возвращению к материальному или физическому. Существует древняя вера в то, что в отделившейся от тела душе остается еще один момент, стремление к материализации, словно в еще не полностью насытившемся алкоголем вине, которое, как известно, едва лишь вновь приближается пора цветения лозы, приходит в беспокойство и тяжелеет, что как раз и указывает в нем на вновь проступающий момент материализации. Нечто столь же жутковатое, столь же призрачное по своей природе можно заметить во всей индийской сущности и равным образом также в индийских богах. Материальное мифологии исчезает для индийского сознания, равно как и сам индус есть более душа, нежели тело. Ибо душой мы называем то, что единственно переживает материальное единство. Индус есть преимущественно душа, тело исчезает не только в его нравственной оценке,но даже и его естественная приверженность к нему гораздо меньше той, что мы привыкли наблюдать. Никто не принимает и не воспринимает смерть с такой легкостью, как индус. Бесчисленное множество людей ежегодно ищут добровольно и находят в разливе вод священного Ганга свою могилу. Как индийской мифологии чужда собственно агония борьбы со смертью, точно так же достопримечательна в частности та физическая легкость, с какой в Индии умирают. Индус, как многие и весьма часто отмечают, умирает безо всяких судорог и иных сильных телесных и душевных движений, которые у других народов придают смерти столь ужасные черты; его смерть действительно есть исход души или угасание. Уже в самом телесном облике индуса видна легкость разделения — бегство, уход потенций, чье взаимодействие поддерживает материальную жизнь; они постоянно норовят разделиться. Если монгол уже одним лишь строением своего

черепа и всего своего тела выказывает глубоко погруженное в телесное, всеми корнями вросшее в материальное, сознание, — то вся физиогномика индуса свидетельствует о перевесе души. Душа, т.е. то, что единственно пребывает после упразднения материального единства — остающееся, продолжающее существовать после смерти во всех языках носит название души — здесь она словно бы выходит на поверхность; тело действительно есть всего лишь внешнее явление и парит в сознании индуса как нечто вроде сновидческого марева.

То, что индус предполагает в своей философии,а именно,что чувственный мир есть иллюзия, преходящий феномен,— находит выражение в нем самом, в его внешнем, физическом облике. Тело для него есть не более чем совершенно послушный инструмент, с которым он делает все, что ему угодно. До невероятного доходит искусство индусских фокусников. Если в какой-либо индийской статуе или каком-ли- бо поэтическом произведении мы находим некое очарование или трогательность, мы всегда увидим: то, что нас столь живо захватило и увлекло, есть выражение души, духовности (das Seelenvolle). Правда, с такой манифестацией всегда связано нечто вселяющее страх — то чувство, что внушает красота, которая, будучи очищена до простого явления, словно представляет собой лишь пламя, которое, колеблемое любым дуновением, кажется, вот-вот исчезнет. С каким восторгом, с каким всеобщим признанием было принято во всей Европе поэтическое произведение Калида (Kalidas), знаменитая Шаконтала (Sakontala)! Если же попытаться исследовать, что именно лежит в основе такого впечатления, то это окажется именно перевес души, исключительная чувствительность словно бы прорывающей свою оболочку, словно делающей ее невидимой, души, которая выказывает себя во всей болезненной страстности этого стихотворения. Также и Гете увековечил Шаконталу в своей известной эпиграмме:

Если хочешь одним словом объять Цветенье весны и мягкость осеннего плода,

Если алчешь того, что веселит и бодрит и вместе приносит довольство, Если хочешь одним словом назвать Землю иНебо, Называю тебе Шаконталу — в ней все это вместе.

Так прекрасны эти строчки, позволю себе признать, что я упускаю в них собственно знаменательное.Я хочу сказать: Шаконтала есть одно из тех немногочисленных произведений, о которых можно было бы сказать, что они сотворены всецело душой и безо всякого участия человека.

От этой боли и горести по поводу уничтожения и потери материального единства индийское сознание в его наиболее благородных органах обращается непосредственно к устремлению — через абсолютную созерцательность и погружение, которые они называют йогой, — прийти к полному освобождению (называемому

mokschah), к растворению в Боге, которое поэтому никоим образом нельзя мыслить себе как субстанциальную абсорбцию и уничтожение человеческого существа также и в своей потенции (человек лишь возвращает Богу эту потенцию,эту возможность, которую он хранит как таковую, а не растрачивает ее греховно, считая для себя позволенным все то, что для него возможно): итак, это состояние совершенного соединения нельзя рассматривать как уничтожение, даже если его сравнивают сосном. Ибо сон ведь также не есть уничтожение, и кто, собственно, может знать, на какие наслаждения способна душа во сне, из какого источника струится тот бальзам, которым здоровый сон освежает человеческий дух. Ведь то, что мы не можем вспомнить этих наслаждений, отнюдь не свидетельствует об их отсутствии, но лишь о том, что они не могут быть перенесены воспоминанием в состояние бодрствования, как процессы и события магнетического сна.

Опыт бренности и временности всего материального, который проделывает индийское сознание, необходимым образом отвращает сознание от материи. Материальное, скажем так, исчезает в эстимации (Aestimation)1 индуса. Для египтянина даже и уже лишенный души человеческий труп все еще священен, индус же стремится как можно скорее уничтожить его с помощью самой истребительной стихии и разложить его состав на элементарные частицы. Из всех смертных, говорит Геродот, египтяне первыми стали учить, что остающаяся после смерти часть человека вновь возвращается в материальный мир посредством нового рождения. Это вполне сообразно точке зрения египетского сознания. Египтянин, по всей видимости, воспринимает неизбежную необходимость того круговорота, в силу которого душе после смерти тела приходится пройти всю природу, с полным смирением. Это, согласно народному поверью, есть единственный способ, обеспечивающий душе дальнейшее существование. Ибо учение о том, что души умерших ведут блаженную жизнь в царстве Осириса, было учением уже более развитого сознания: не мифологической, но жреческой доктриной. Индус, напротив, смотрит на путешествие души — на возвращение в материальный мир — как на несчастие, однако преодолимое, конечно, не путем приобретения так называемых заслуг или совершения только внешних религиозных действий; однако он верит, что от этого несчастья можно уберечься, если человеческое существо еще здесь будет искать единения с Богом и достигнет его, если оно еще здесь, заранее умрет для внешнего мира разъединенных и в своем взаимном напряжении порождающих материальные явления потенций. Истинно вечное спасение,место непреходящего пребывания,может — согласно индийскому учению — быть достигнуто лишь в результате полной победы над чувствами и миром, через отказ от любого иного вознаграждения, кроме снисканияблагосклонности божества, приближения к нему и в конечном итоге — слияния с ним.Тот, кто поистине соединился с Богом, учат Веды, не возвращается. Он не возвращается к смертной природе, говорит Кришна в одном из переведенных Шлегелем мест Бхагават-Гиты:

442 Вторая книга. Мифология

Он невозвращается ксмертной природе, бренной юдоли страдания, Тот, ктодостиг меня,неидет назад, стоя высоко у самой цели совершенства. Все миры, исходящие из Брахмы, поворачивают вспять.

(Брахма есть всего лишь родитель мира явлений,принцип материального мира, в котором совершается странствие душ)

Достигший меня свободен от дальнейших рождений.

Индийский момент есть момент распада материального мифологии, которая в греческом сознании словно бы празднует свое воскрешение, свою палингенезию (Palingenesie). Египетская, индийская, греческая мифология относятся друг к другу как тело, душа и дух. Египетские боги суть телесные, составные, индийские — сугубо призрачные существа (переход в более высокий мир), греческие же, как третий момент, представляют собой духовно-телесные существа; они телесны, однако одновременно озарены светом духовности: так, как — по христианскому представлению — озарены светом тела воскресших σώματα πνευματικά2.

Если природный процесс (а в мифологическом процессе лишь повторяется всеобщий природный процесс), если природный процесс однажды достиг человека, то возможны лишь три момента: 1) человек в его телесном явлении — ему (телесному явлению) еще всецело предано сознание в египетской мифологии, откуда и стремление к сохранению, даже и лишенного души, тела; 2) человек в состоянии души — имматериального единства, когда распалось единство материальное. Здесь начинается противоположность блаженства и скорби, в зависимости от того, — способен ли человек найти покой в состоянии души, или тоскует по возвращению в материальный мир. Третий возможный момент есть тот, где имматериальное единство, неся просветление, вновь входит в материальное, и лишь таким образом теперь достигается вечное и совершенное состояние. Из этих трех мифологий индийская, следовательно, потому есть наиболее неблагодатная, что она пребывает в среднем, а значит — не определившемся состоянии. Если добавить к этому с древних пор лежащее в индийской сущности семя иной, также известным образом противоположной мифологии, однако вместе с тем и относительно более материальной религии — буддизма, — то мы поймем, каким образом могло произойти так, что она столь долгое время могла быть лелеема в тишине и покое, и тем не менее в конце концов была со страхом и даже с известного рода яростью отторгнута и изгнана мягким и отвращающимся от всего материального духом Индии, едва лишь она начала развиваться в самостоятельную поросль, угрожая полным вытеснением душевного индийского элемента. Однако насколько глубоко буддизм коренится в индийской сущности, можно видеть из того, что даже после его насильственного изгнания из своего отечества многие индусы все еще ощущают в себе склонность и тягу к опальному учению. Странно, должно быть, видеть на крутых и почти неприступных возвышенностях Тибета пилигримов из Бенареса, города браминов, смешивающихся с пилигримами из Цейлона (страны

буддистов); странно наблюдать, как они взбираются на тибетские горы лишь для того, чтобы оказаться в непосредственной близости к тому самому богу, которого их прародители изгнали из своего отечества, — ища для себя прощения грехов, спасения своих душ и хоть какого-нибудь утешения в их многострадальной и нескладной жизни.

То, что отличает индуса в религии и философии,а также в изобразительном искусстве и поэзии,— есть душа.То же, чего не хватает ему, и что объясняет большую часть недостатков его существа — рассматривать ли его с теоретической или с практической точки зрения — то, чего весьма недостает ему, — есть дух греков. Греческая мифология уже потому выказывает себя среди последних и полных мифологий как соответствующая третьему моменту, что она вновь принимает и заключает в себя первый, египетский момент, т.е. что она не отказывается от реального бога, подобно индийскому сознанию, но в расходящемся движении удерживает его.

Прежде чем я углублюсь в эту тему, хочу лишь заметить для устранения возможных недоразумений, что ту последовательность, в которую мы помещаем египетскую, индийскую и эллинскую мифологии, не следует понимать так, будто первая перешла во вторую, а вторая — в третью. Эллинской мифологии пришлось сразу же начинать как эллинской; она в своем роде столь же изначальна, как египетская и индийская,хотя благодаря удержанию реального принципа,который в индийской мифологии всецело утрачивается, в свою очередь выказывает обратное движение по направлению к египетской. Однако именно этот факт и свидетельствует о том, что она является третьей в последовательности; ибо третье понятие всегда представляет собой возврат к первому либо включает его в себя. Это можно указать даже на примере общих категорий, напр.,единство, множество, совокупность. В совокупности множество вновь приходит к единству — или, если бросить взгляд назад на наши прежние понятия, то последовательность была следующей: а) безграничное и нуждающееся в определении; Ь) ограничивающее и определяющее, в чем нет ничего неопределенного, т.е. никакой потенции, которое именно для того, чтобы быть определяющим, должно представлять собой чистый акт. Однако третье с) есть само себя определяющее, которое, следовательно, одновременно включает в себя нуждающееся в определении. Или,в ином выражении, последовательность такова: а) чистое бытие в возможности, Ь) чистое бытие, с) как бытие положенное бытие в возможности. Третье не есть первое, однако оно, в свою очередь, есть то, что естьпервое. Так, египетская мифология по отношению к индийской еще есть единство, индийская по отношению к египетской — полное расхождение (Auseinandergehen), греческая же есть восстанавливающее себя в расхождении, и именно поэтому теперь как таковое положенное, осознанное, духовное единство. В греческой мифологии есть возврат к материальному, однако таким образом, каким христианская догма о блаженном или проклятом состоянии имматериального существа после смерти есть возврат