Материал: Shelling_F_V_Filosofia_mifologii_Chast_vtoraya

образом также и религия есть ничто. (Вершина всякой мистики — погружение — аннигиляция субъекта =аннигиляция объекта.)

Буддизму, который лишь с момента прихода ныне правящей династии, с 17-го столетия, становится совершенно равноправным с иными религиями, впрочем, постоянно приходилось подчинять себя государственным целям, что в частности явствует из положения ламаистской иерархии в Тибете, о которой я, поскольку было распространено огромное количество ложных представлений о ней, добавлю несколько слов особо. Первые миссионеры, которые туда проникли, были немало удивлены, вновь обнаружив в центре Азии то, что было знакомо им лишь по Европе

ихристианскому Востоку, т.е. многочисленные монастыри, торжественные процессии, паломничества, религиозные празднества, коллегию верховных лам, самостоятельно избирающих своего главу, церковного суверена и духовного отца тибетцев

итатарских народностей. Чтобы объяснить это странное сходство, они стали рассматривать ламаизм как искаженное христианство. Те частности, которым они удивлялись, представлялись им следами пребывания некогда существовавших в этих местах сирийских общин. Этого мнения в особенности придерживался Георгий (Georgii), чей «Alphabetum Tibetanum» считается основным трудом по тибетскому языку и литературе. Даже Десквинье (Desguignes) и Лакрозе9 (Lacrose) — так называемые философы восемнадцатого столетия — пользовались этими сходствами в обратном смысле, а именно, пытаясь представить ламаистскую иерархию в качестве первоначального образца, согласно которому были образованы подобные институты, и даже христианские. Это, правда, не нуждается в опровержении; однако все же важно составить себе точное историческое понятие о возникновении ламаистской теократии, как оно следует из новейших исследований, в особенности Абель-Ремю- зы. Первые настоятели буддистской церкви были своего рода патриархами, в которых продолжала свою жизнь душа Будды и которых рассматривали как его действительных последователей. Когда позднее буддизм был вынужден покинуть Индию

исо стремительной быстротой распространился в Китай, Сиам, Таргум, Японию

иТатарию, князья, принявшие эту религию, считали делом чести иметь при своих дворах глав буддистской веры, и титулами «учитель царства», «князь вероучения» награждались местные или иностранные духовники, в зависимости от уместности того или иного. Таким образом, иерархия образовалась под влиянием политики, и всякий раз лишь политический перевес того или иного князя даровал одному из живых Будд духовное верховное главенство. Однако собственно возникновение тибетской теократии относится лишь к тринадцатому столетию, точнее, ко времени завоеваний Чингисхана и его первых преемников. Никогда ни один князь Востока не владел столь обширными землями, как Чингисхан, чьи военачальники угрожали одновременно Японии и Египту, Яве и Силезии. Естественно, что и князья веры получали теперь более высокие титулы. Первый Будда был возведен в царское звание,

а поскольку первый случайно оказался тибетцем, то и удельные владения ему были отведены в Тибете. Однако первый, носивший титул Великого Ламы, получил его уже от внука великого завоевателя; титул Далай-Ламы появился даже несколькими веками позже Чингисхана и был принят лишь в эпоху Франца I французского. Он означает «лама, подобный вселенной», универсальный лама, чем указывается не на его действительную власть, которая никогда не была ни чересчур обширной,ни вполне независимой, но на величие его духовного, сверхъестественного совершенства, которое естественным образом не могло вызвать зависти и ревности татарских и китайских князей.Вту эпоху, когда буддистские патриархи избрали в качестве своей резиденции Тибет, соседние области Татарии были полны христиан. Несториане основали там свои метрополии и обратили в христианство целые народы. Благодаря завоеваниям Чингиза туда потянулись чужеземцы из всех стран. Святой Людовик (Ludwig) и Папа в то время послали в эти края католических священников, принесших с собой церковные украшения, алтари, реликвии и т.д., и справляли церемонии своего культа в присутствии татарских принцев. Сирийские, римские схизматические христиане, мусульмане и идолопоклонники жили тогда бок о бок при дворе монгольских императоров, которые оказались в высшей степени толерантными.

В этих обстоятельствах была основана новая резиденция буддистских патриархов

вТибете. Не следует удивляться, если они — стремясь к увеличению роскоши своего культа — вводили некоторые литургические обряды (среди которых, возможно, были и иные, свойственные укладу Запада), о которых они слышали похвалы папских посланников. С тех пор как китайские императоры манчжурской династии проникли со своими армиями в Тибет, заняв своими войсками самые прочные позиции, и их военачальники получили приказ поддерживать часто нарушаемый мир

втибетской иерархии, глава последней находится всецело в положении вассала, хотя ритуальная коллегия (Collegium des Ritus) разрешила ему называть себя «из самого себя живущим Буддой» и применять в отношении к себе самые роскошные титулы. Когда несколько лет тому назад умер последний Великий Лама, тибетцы утверждали, что он оставил свою душу одному родившемуся в Тибете младенцу. Императорские министры в Пекине, напротив, заявили, что им доподлинно известно, что почивший уже возродился в личности юного принца императорской фамилии. Безусловно, им удалось провести этот план, и тем самым верховное жречество Тибета теперь всецело подчинено светской власти Китая.

Если, впрочем, присмотреться к состоянию этих областей, то нельзя не признать, что буддистская религия сослужила человечеству существенную службу. Она, собственно, была тем фактором, что оказался способным умиротворить и смягчить нравы татарских кочевников; именно ее апостолы первыми дерзнули говорить диким завоевателям о морали; их следует благодарить за то, что кочевники более не угрожают Азии и Европе. В эпоху Чингисхана народы тюркского и монгольского

происхождения, которые на некоторое время объединила его власть, были столь же дикими. Первых не смог изменить ислам, верность которому они сохранили, но,напротив, фанатизм нетерпимой религии лишь, повысил их естественную склонность к грабежу и убийству. Монгольские нации,которые одна за другой приняли ламаистский культ, всецело изменили свои нравы. Они столь же миролюбивы теперь, сколь раньше были воинственны, и кроме их отар, которые являются главным предметом их занятий, у них можно видеть теперь также монастыри, книги и даже библиотеки; есть даже книгопечатни. Конечно, главную причину укрощения монгольской расы следует искать в смягчающем воздействии, которое всюду несет с собой эта распространившаяся из Индии, созерцательная, не спекулятивная, поощряющая недеятельную жизнь, религия.

Итак, буддизм теперь снова ведет нас в Индию, и мы, тем самым, вновь возвращаемся к взаимосвязи нашего исследования.

ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ ЛЕКЦИЯ

Последнее слово я хочу сказать об индийской мифологии. Если в случае с каждой из ранее рассматривавшихся мифологий то, что определяет их место в последовательности общего развития, было легко распознаваемо, то в случае с индийской мифологией это отнюдь не в равной степени так. Она представляется составленной из столь диспаратных элементов, она выказывает, в зависимости от точки зрения, столь различные стороны, случайное и существенное настолько перемешано в ней, что прежде всего возникает необходимость в различении и взаимном отделении разных элементов, т. е. критики в самом высоком смысле, — для распознания в нейизначального, фундаментального и вычленения его из случайного и только вторичного. По этой причине мне пришлось здесь войти в критические рассмотрения, без которых в случае с другими мифологическими системами я мог легко обойтись. Теперь же, когда мы располагаем полным материальным знанием различных форм индийской религии, для нас важно сказать о том средоточии, которое опосредует и объединяет собой все эти расходящиеся направления. Если вы теперь припомните весь способ и ход нашего предшествующего исследования, вы заметите, что наш подход заключался в последовательном составлении, собственно в последовательном выстроении мифологии. Сперва существовал лишь Один принцип,всецело и исключительно властвовавший над сознанием. Этот первый принцип впоследствии уступил место второму, который тут же словно бы приобрел господство над первым, преобразил его и через последовательное преодоление привел его к угасанию, где он сам положил нечто третье, которое с самого начала было определено как собственно быть должное, как то, чему надлежит быть. Исключительное господство Одного принципа было представлено в изначальной религии, забизме. С этого момента и до момента второй катаболы, где этот второй принцип стал предметом действительногопреодоления, т. е. вплоть до того момента, который вообще обозначен Кибелой, мы имели дело лишь с двумя принципами или потенциями. Первой полной мифологией, т. е. такой, в которой встречаются все элементы, все три потенции, — была египетская. Отсюда, следовательно, начинается новая последовательность. Теперь следующие друг за другом потенции уже не могут, как прежние, отличаться друг от

друга элементами. Здесь, таким образом, уже не более полные мифологии противостоят менее полным, но полные противостоят полным. Одна уже не может служить дополнением для другой; и, тем не менее, также и между этими мифологиями, а следовательно, также и среди уже известных нам — египетской и индийской — должно иметь место отношение сукцессии. На чем же должна быть основана здесь сукцессия, или какой принцип сукцессии следует здесь предположить? Остается предположить лишь возможность того, что хотя в каждой из этих полных мифологий достигнута совокупность потенций,нр тем не менее сама эта совокупность, в свою очередь, предстает как различная, в зависимости от того — положена ли она под властью экспонента первого принципа, под контролем второго, или при господстве третьего. Это давало бы нам теперь три различных образа или формы полной мифологии, причем нам представляются именно всего три таких формы: египетская,индийская и эллинская, — поскольку этрусскую, древнеиталийскую и римскую мифологии мы можем рассматривать как лишь параллельные формации эллинской мифологии. Далее, египетскую мифологию мы уже признали выражением смертной агонии реального принципа. Однако тем самым предполагается, что реальный принцип все еще силен, все еще удерживает известное напряжение по отношению к высшей потенции. Это, таким образом, есть основное понятие.Длящееся, продолжающееся сопротивление — пусть и постепенно слабеющего — Тифона есть основной тон египетской мифологии; ибо то, что она затем продвигается в самой себе вплоть до его действительного преодоления, вполне естественно: однако ее начало, а значит,определяющее египетской мифологии — есть все еще длящаяся,хотя уже и борющаяся со смертью, сила реального принципа.Здесь я должен вставить еще одно, необходимое для ясности последнего выведения, замечание. Я прошу вас вспомнить о том, что этот первый или реальный принцип есть приус всей природы, т. е. собственно материального мира. Покуда, теперь, длится его сопротивление, а тем самым — продолжается напряжение,— в этом напряжении стоящее над тремя потенциями единство не может быть представлено как свободное от этого напряжения, как имматериальное, но также лишь как сросшееся с ними,способное произвести лишь явление конкретного, материального. В египетской мифологии, поэтому, все представлено еще как только телесное; даже боги, которые возникают для сознания в этой борьбе, возникают для него в облике животных. Поэтому также и в ином отношении телесное у египтян имеет так много значения и обладает такой важностью. Не только человеческим телам, но также и телам животных египтянин стремится обеспечить вечное существование, о чем свидетельствуют многочисленные сохранившиеся до сего дня мумии священных животных.

Что же, теперь, может идти следом за этим упорным удержанием реального бога — кроме полного от него отказа? В нем, во все еще оказывающем сопротивление реальном принципе потенции имели свою общую точку стяжения, соединявшую