Материал: Shelling_F_V_Filosofia_mifologii_Chast_vtoraya

424 Вторая книга. Мифология

переход к объяснению египетских иероглифов по аналогичной системе, на чем главным образом и основывается открытие Шамполлиона.

В этом смысле можно было бы, по меньшей мере, обозначения звуков самых древних способов письма отчасти выводить от иероглифов.

Если, однако, под иероглифами понимать мыслепередающее письмо (Gedankenschrift), или, скорее, письменность, обозначающую сами подразумеваемые предметы, то эти два вида письма имеют столь противоположные природы, что попросту невозможно выводить один из другого. В языке, где отдельное слово ничего не значит, оно, собственно, не могло отдельно и встречаться в написании.Напротив, тенденция языка отражать все определения мысли в самом слове должна была в необыкновенной степени облегчаться и поощряться возможностью удержать легкое дуновение, каждый тончайший нюанс обретшего необычайную гибкость голоса при помощи отдельного знака — в особенности после того, как возможность выражения собственными знаками получили также и гласные, которые в семитских (по своему субстанциальному характеру диссиллабических) и, по всей видимости, также и в египетском языке, еще полностью отсутствовали, и напротив, в языках, относящихся к персо-индо-греческой семье, были, по-видимому, употребительны от века. Алфавитное письмо словно бы подарило языку крылья, дало ему способность высочайшей подвижности, легкости и изменчивости. Единственный язык, в котором сохранился закон первоначальной эпохи и первоначального языка, должен был, следовательно, с тем чтобы сохранить себя в этой чистой сущностности, субстанциальности и внутренности, отвергнуть это средство. Ему пристало пользоваться лишь символическими обозначениями, но никак не буквенными.

Кстати, в китайских письменных знаках — точно так же, как ранее и в египетских иероглифах — долгое время искали некоего священного значения и глубоко мистической основы. Счастьем нашей эпохи является то, что множество подобных фантомов ушло бесследно. Нельзя быть в достаточной мере благодарными новейшим открытиям и воззрениям, которые научили нас проще и спокойнее относиться к египетским иероглифам и равным образом — к китайской письменности, в которых ложное глубокомыслие скудных на воображение умов напрасно тщилось обнаружить то, чего в них никогда не было в действительности. Ибо в системе китайской письменности пытались отыскать разгадки величайших научных тайн; не только известный Афанасий Церковник (Athanasius Kircher), который вполне заслуженно имеет репутацию фантаста, но даже и сам Фурмо (Fourmont) был настолько очарован китайскойписьменностью, что в 214 так называемых «ключах» к китайским письменным знакам, которые приняты лексикографами по существу совершенно произвольно, усматривал иероглифические или репрезентативные знаки всех человеческих фундаментальных идей; причем, прежде всего, нелегко было бы сказать, почему существует именно 214 фундаментальных идей, а не больше или, в особенности, не меньше. Существует

достаточное количество истинных тайн, и нам нет никакой надобности создавать себе вымышленные и искать спекулятивные идеи там, где вполне довольно обычных средств. Бесспорно, китайская письменность имеет свое очарование, и совершенно невозможно передать в каком бы то ни было ином языке воздействие этих живописных знаков, которые, вместо бесплодных и только произвольных знаков произношения, представляют глазу сами предметы. Впрочем, сам выборзнаков подчас указывает ничуть не менее чем на весьма глубокие идеи; напр., если понятие «блаженство» выражено знаком, в котором объединены открытый рот и наполненная рисом горсть, то можно видеть, в чем именно полагается здесь блаженство. Другие сочетания уже вполне тривиальны: так, напр.,значок, представляющий собой особу женского пола, будучи поставлен дважды подряд, означает ссору и спор, а повторенный трижды — полный беспорядок. В выборе таких образных представлений исчезает всякий след необходимости.

Китайское письмо само по себе есть необходимое следствие строя самого языка,

иникогда я не смог бы, напротив, вместе с Абель-Ремюзой предположить, что китайцы только потому, что оказались неспособны обозначить буквами различные встречавшиеся им комбинации звуков (т.е. собственно, по причине тесных рамок своего письма), остановились на этом малом количестве, как он говорит, весьма кратких

имоносиллабических слов.

Если бы это объяснение должно было что-нибудь объяснять, то одновременно необходимо было бы предполагать, что письменность была изобретена еще до начала культуры, т.е. еще в продолжение того варварского состояния, из которого выводят строение самого языка. Однако кто мог бы предположить, что до такой степени,как здесь обозначено, ограниченный народ уже обладал своей письменностью, да еще вдобавок и такой высокохудожественной? В природе вещей заключено, что письменность повсюду возникает как средство и в зависимости от языка; и против всякой природы идет приписывание одному лишь средству — письменности — такое обратное действие на язык. Гораздо более ясную ситуацию мы получим, если предположим обратное отношение, а именно — что строением языка определяется род письменности. В китайском языке само слово не достигло той самостоятельности, которая может потребовать представления слова как слова, что именно и происходит в алфавитной письменности. В китайском слове невозможно выразить ничего акцидентального. Слово еще слишком внутренно для того, чтобы быть предметом рефлексии и представления. Здесь, таким образом, не остается никакого иного зримого представления, кроме представления самой вещи, самого предмета, самой мысли. Далее, строй китайского языка объясняет также и сохранение китайского письма. При большом единообразии материальной части китайского языка, которая ограничена относительно малым числом очень кратких и потому даже между собой трудно различимых основных звуков, — при этом единообразии неизбежно, что иные

426 Вторая книга. Мифология

слоги, получившие большую употребительность по сравнению с другими, выражают или обозначают собой до тридцати или сорока различных идей или предметов. Если же теперь представлен сам предмет, то нет сомнения, какое из тридцати или сорока значений, напр., слога Li или La имеется в виду, в то время как по слову, написанному при помощи букв, невозможно было бы сказать, какое из этих значений входило в намерение автора, если только к обозначениям звуков не будут добавлены фигуративные обозначения,т. е. обозначения,указывающие на сам предмет. Если же однажды они допущены, то без букв или звуковых обозначений можно обойтись вообще.

Я, таким образом, возвращаюсь к моему утверждению: китайская письменность сама по себе есть необходимое следствие языкового строя. Однако изобретение этого языка не нужно поэтому относить к более далекой древности, чем та, к которой может быть отнесено также и буквенное письмо,не к более далекой, нежели та, которую позволяет приписать им по большей части произвольная и конвенциональная природа этих письменных обозначений.

Поскольку я говорил о древности китайской письменности, будет, пожалуй, естественным переходом, если я добавлю еще несколько общих исторических замечаний о положении китайской нации в целом человечества и народов.

Китай по существу еще и сегодня, когда с севера и запада он соприкасается с английскими и русскими владениями, является почти совершенно обособленной частью Земли. В самой удаленной восточной части Азии сохранилась с незапамятных времен эта часть человечества, которая в сравнении с другими, более близкими и дальними народами, действительно образует другое, второе человечество. Из 1000 миллионов,населяющих всю Землю, 300 приходятся на Китай.Вто время как все прочее человечество по мере своего продвижения на Запад и Север, на всем пути следования культуры все больше и больше расщепляется на народы, на дальнем Востоке Азии Китай представляет собой компактную массу, чья величина и плотность, а равно ее внутренняя обособленность и непохожесть, позволяют рассматривать ее, в противоположность всему остальному разрозненному человечеству, — как второе человечество.

О возникновении или происхождении китайцев выдвигались различные гипотезы. С точки зрения прежних времен, миссионерам можно поставить в заслугу то, что китайцев они относили к одной семье с евреями и арабами или, по меньшей мере, делали вид, что так считают. Действительно, из всего, что может представить литература древнейших народов, образ мысли и даже сам стиль ветхозаветных писаний ближе всего стоит к древним китайским литературным памятникам. После нашего объяснения возникновения китайского народа и его своеобразия — это совершенно не вызывает у нас удивления. Такое сходство, коль скоро оно имеет место, совершенно естественно. Другая, более поздняя гипотеза объясняет их как татар,

спустившихся с Имаусской (Imaus) возвышенности. Согласно новейшему предположению, они ведут свое происхождение из Индии. В.Джонс объясняет их как во- инов-индусов, которые, отказавшись от привилегий своего племени, во множестве отправились на северо-восток Бенгалии и, постепенно забывая обычаи и религию своих праотцов, основали свои собственные владения, которые, в конечном итоге соединвшись, образовали китайское царство. Это мнение, по всей видимости, разделяют и сами индусы; по меньшей мере, утверждают, что в книге законов Ману есть место следующего содержания: некоторое число семейств из класса воинов, постепенно оставив исполнение предписаний Вед, ведут недостойное существование в качестве народа — и далее одно за другим называются имена нескольких народов, в числе которых упомянут также и Китай. Мы надеемся, что В.Джонс не прочел China (как имя народа) вместо Dschainas. Впрочем, с давних времен все народы стремились объяснять происхождение других народов со своей точки зрения, и даже народы — столь чуждые себе по обычаям и способу мышления, как в данном случае, — пытались ставить в какую-то связь с собой. Собственно же, однако, для каждого, кто не утратил непредвзятого взгляда на сущность Китая,нет ничего более несомненного, чем то, что так называемый китайский народ с самого начала истории есть обособленная часть человечества, которая именно поэтому с незапамятной поры владеет своим местожительством, избежав почти всякого участия в том процессе, который потрясал и направлял своим течением остальное человечество. Когда представители китайской традиции утверждают, что сам первоначальный человек является основателем китайского царства, о котором они говорят, что никому не известно, когда именно началось его существование, когда [ее авторы] словно бы выводят начало человеческого рода и китайского государства за пределы области временной, представляя то и другое как существующее от века, — то в этом, равно как и в миллионах столетий их сказочного летоисчисления, выражается не что иное, как осознанное убеждение в том, что история для них началась вместе с началом их государства, что их государство не есть произведение истории, но существовало

ссамого ее начала, и в этом мы должны, в соответствии со смыслом всего нашего объяснения, всецело с ними согласиться. Однако можно было бы задаться вопросом о том, почему в таком случае, если начало китайского государства отнесено нами к началу самой человеческой истории, — почему в таком случае мы не начали своего исследования именно с рассмотрения Китая; ибо Китай служит началом почти для всего, что носит имя философии истории, и в особенности после появленияфилософии, которая даже по своим формам несет в себе нечто китайское. Однако если тем,

счего действительно можно начать, может являться лишь нечто предполагающее возможность отхода с дальнейшим продвижением и содержащее в себе основание для необходимого и естественного продвижения, — то легко видеть, что с Китая, который, напротив, есть отрицание всякого движения, начать никоим образом нельзя,

428 Вторая книга. Мифология

ибо от подобного начала невозможно отойти, а следовательно, оно и не может быть началом. Китай лишь постольку помещается в начале всякой истории, поскольку он отказался от всяческого движения. Хотя то состояние человечества, каким мы мыслили его до всякой истории, и удержано в нынешнем состоянии китайского человечества, однако оно удерживается в нем лишь как застывшее, а тем самым — и не в своем первоначальномзначении. Так как китайское сознание не есть уже более само доисторическое состояние, но фиксированное, а тем самым одновременно измененное в своем значении, — именно по этой причине также нельзя сказать, что Китай есть древнейшее. Древнейшее, конечно, присутствует в нем, однако как застывшее, а застывшее древнейшее уже не есть более действительное древнейшее; в силу этого, если мы хотим говорить о народе, китайский народ является не более древним, чем та часть человечества, в которой указанное первоначальное состояние претерпевало последовательные и непрерывные изменения. Не раньше, но в то же самое время, когда другие азиатские народы пошли по пути мифологического процесса, та часть человечества, которая ныне представляется как китайский народ, по этому пути идти отказалась; однако именно в силу этого китайский народ как таковой — как тот, в котором фиксировалось первоначальное состояние, не является более древним, нежели, напр., вавилоняне, несмотря на то что фиксировавшееся в нем, бесспорно, является древнейшим. Однако то, что в сознании вавилонян

и и иных народов появляется в измененном, преображенном виде, — также является древнейшим: с одной стороны мы наблюдаем фиксированное, с другой же стороны — живое и преображенное древнейшее. Легко начать с такой негации, как Китай, однако весьма затруднительным представляется выйти от него на какую бы то ни было дальнейшую взаимосвязь. Напротив, теперь должно быть совершенно ясно, что единственно верным и надлежащим для Китая местом будет именно то, которое отведено ему в настоящем исследовании.

В некоторых, даже самых общих, представлениях мифологии Китай попросту обходят стороной; напр., в остальном весьма широкоохватный труд Крейцера не упоминает о Китае ни единым словом; и это с полным правом, поскольку Китай не имеет совершенно никакой мифологии. Однако он не просто не имеет мифологии, но представляет собой известным образом противоположную мифологии сторону. Поскольку же теперь мифология есть, во всяком случае, эксцентрическое, однонаправленное движение, которое в силу этого с необходимостью требует своей противоположности, тотальность или всестороннесть мирового развития требует, чтобы эта противоположность действительно была (существовала), тотальность же представления — чтобы эту противоположность не исключали, но равным образом предоставили ей место в рассмотрении, как бы для создания противовеса позитивной стороне. Если,однако, Китай не может быть исключен из рассмотрения в научном исследовании о мифологическом развитии, то ему не может быть предоставлено в нем