Материал: Shelling_F_V_Filosofia_mifologii_Chast_vtoraya

полной зависимости от языка, как бы в их абсолютной внутренности и инволюции. Язык предстает здесь в своей приоритетности перед словами, слова в нем не являются собственно словами. Ибо под словами понимаются самостоятельно образованные

идля себя существующие части речи. Поэтому, конечно, будет также не вполне верно сказать, что китайский язык состоит из односложных слов, ибо при этом предполагается нечто такое, что не имеет места в действительности; ибо, как сказано,слова не являются собственно словами,они представляют собой лишь следы имоменты речи, и именно поэтому всего лишь звуки или тоны, не имеющие по отношению к языку никакой самостоятельности, не являющиеся чем-то сами по себе; они суть всего лишь элементы, получающие свое значение лишь от целого. Вильям Джонс, который, бесспорно, обладал меньшей китайской ученостью, нежели Абель-Ремюза, но зато, конечно,благодаря своему долгому пребыванию и своему положению вИндии имел больше возможности слышать китайскую речь, говорит, что речь китайцев настолько музыкально акцентуирована, что подобна музыкальному речитативу,

инапротив, в ней совершенно отсутствует акцент грамматический. Грамматический же акцент есть именно то, благодаря чему слово как целое существует для себя: он дает слову его самостоятельность. Без грамматического акцента всякий язык должен представляться односложным, и поэтому для китайца также и иностранные слова распадаются на отдельные слоги: так напр.,в китайском переводе Нового Завета имя «Иисус Христос» передается как Ye-sou-ki-li-sse-tou. Ибо китайцы не знают в своем языке звука R, a Klistus вместо Christus они сказать также не могут, и им приходится из каждой начальной буквы делать два слога: ki-li, и точно так же из «stus»: sse и tou. Можно видеть, что в китайском языке действует сила, которая не позволяет слову иметь совершенно никакой самостоятельной структуры и которая даже иностранные слова лишает их самостоятельности как слов, подчиняя их тому музыкальному единству, которое, подобно магнетическому потоку, организует все элементы китайского языка и словно бы держит их в плену, однако одновременно ставит их в такое отношение, что каждое из них становится необходимым дополнением для другого; одно несет и удерживает другое, как каждая частичка магнетически организованных металлических стружек существует лишь в этом целом и на данный момент не имеет никакого бытия вне его. Целое утверждает свой абсолютный приоритет перед частями. В китайском языке слово еще не раскрепощено до самостоятельности, и потому в нем еще не возможен тот избыток, который мы видим в позднейших раскрепощенных языках, в которых он может быть избегнут лишь благодаря искусству и вниманию, поскольку здесь слова могут чувствовать себя вольготно и обладать силой сами по себе. Организация элементов в китайском языке является всецело необходимой, поэтому он представляет собой, пожалуй, самый стесненный язык в мире,поменьшей мере — в своем наиболее чистом и древнем стиле. Ничто не идет в сравнение с нервозной краткостью древнейших китайских книг. Мысли — кажется, по выражению

иезуитов, — словно бы вколочены одна в другую. К китайскому языку, поскольку он сущностно в большей степени является музыкальным, нежели артикулированным, с необходимым различением можно применить то, что одна китайская книга говорит о музыке: музыка приводит голоса народов к единству (в музыке все народы понимают друг друга), музыка снимает несогласие и противоречие слов.

С этого места нашего исследования, поэтому, одновременно падает свет назад, на неизбежное предположение об общем для всего человеческого рода первоначальном языке и далее на смешение языков, которое произошло на переходе от доисторической эпохи еще единого к исторической эпохе разделенного на народы человечества. Непрерывное единство могло быть сохранено лишь постольку, поскольку было заторможено свободное развитие на отдельные слова. Все собой проникающая сила, державшая в своем подчинении сознание, подчиняла себе также и элементы языка. Как небесные сферы в вихре, которым они охвачены, представляют собой всего лишь элементы, а не самостоятельные, сами по себе или свободнодвижущиеся тела, точно так же и первоначальный язык человеческого рода должен был быть словно бы движимым астрально; он еще не дошел в своем движении до отдельности слова,отдельное еще не проступило в нем из целого, оно еще развивалось согласно собственному, особо ему присущему закону. Смешение языков произошло, как только отдельные элементы восстали против силы, которой они до сих пор были всецело подчинены и которая не допускала их свободного развития. Смешение должно было происходить по мере того, как каждый элемент стал обретать форму самостоятельного тела, для себя существующего и способного в себе на органические изменения слова, и сколь бы парадоксальным этот постулат ни выглядел вне своей взаимосвязи, столь же очевидным в целом нашего исследования представляется, что полисиллабизм языка и политеизм суть одновременные, вместе положенные, параллельные явления.

Вы, таким образом, можете видеть теперь, что переход от языков, элементы которых представляются как односложные слова, к языкам, в которых слова образуют собой самостоятельные, словно бы во всех измерениях сформировавшиеся тела, и потому называющимся полисиллабическими, — есть совершенно иной, нежели тот механический, в котором многосложность языков возникла бы в результате простого прироста к первоначально односложным основам. Развитые языки отличаются от изначально связанных не простым добавлением, но по своему внутреннему характеру. Движение праязыка относится к движению свободно развитых языков так же, как движение неба относится к свободным, произвольным и многообразным движениям животных. И тот язык будет наиболее человеческим, который более всего будет напоминать человеческую поступь своей торжественностью и мягкостью, соединяя в себе определенность с совершенной свободой движения. Именнопоэтому — лишь эти языки имеют собственно грамматику или грамматическую систему.

Первоначальный язык не нуждается в грамматических формах, точно так же как небесное тело не имеет нужды в ногах для того, чтобы двигаться. Чертыпервоначального языка, также и в том, что касается материального строения, могут еще сохраняться в китайском. Сюда может относиться и тот факт, что в нем каждый звук начинается с согласного и оканчивается гласным. Свобода начинаться также и с гласного (которая свойственна лишь освобожденному, вышедшему из единства языку) предполагает то препятствие, которое китайскому слову еще надлежит преодолеть, — как уже преодоленное. Однако не само материальное, но лишь закон первоначального языка сохранился в китайском, и уже этому мы можем удивляться как истинному чуду, способному служить подтверждением той веры, которой должен быть преисполнен и одухотворен всякий истинный исследователь: веры в то, что ничто не является абсолютно неисследимым — nil mortalibus arduum4 — и что из всего, что на великом и долгом пути, который природа и история прошли вплоть до нынешнего времени, как существенный момент, а потому как поистине достойное знания — сохраняется ровно столько, сколько хочет надеяться узнать истинный исследователь.

Также и китайский язык, следовательно, является свидетельством того перехода, которым мы вообще объясняем сущность китайского народа. Чисто материальное первоначального языка не сохранилось в китайском, однако сохранилась его сидерическая5 сила. Китайский язык для нас есть нечто вроде языка из другого мира, и если бы мы хотели дать дефиницию языка по тому смыслу, в котором другие идиомы носят название языка, то нам с необходимостью пришлось бы признать, что китайский язык вообще не является языком, точно так же как и китайское человечество не является народом. Тем не менее, под конец этого разъяснения я не могу, по меньшей мере, не выразить моего удивления тем, что господин Абель Ремюза в конце своей работы, где он пытается отрицать моносиллабический характер китайского языка, по существу лишь ограничивает его и с этим ограничением допускает, делает это допущение в следующих словах: Recitius sentiunt, qui, sermonem veterum Sinarum e verbis non omnibus quidem monosyllabis, sed plerisque, et, ut gentium barbararum mos est, brevissimus constitisse, pronunciant6. Как может он 1) огульным и безусловным образом утверждать, что моносиллабические звуки являются общими для всех варварских языков,ибо ведь каждому, напр.,известны непомернодлинные слова языка коренных жителей Америки, которые, безусловно, имеют законное право претендовать на звание варварского народа. Эти языки кажутся противоположностями, другой экстремой по отношению к моносиллабизму китайцев. В китайском еще сохранилась сила первоначального принципа, в тех она всецело уничтожена, и языки преданы во власть бессмысленного полисиллабизма. 2) При этом в основе лежит та предпосылка, будто бы китайский народ равным образом вышел из состояния варварства и лишь постепенно достиг своего нынешнего уклада, в то

время как все убеждает нас в том, что Китай — как он есть ныне — существует от века, как результат события неисследимой древности, и с момента своего возникновения сущностно неизменен, всегда оставаясь тем же. Такая система как та, что вплоть до сегодняшнего дня господствует во всем Китае, не возникает с течением времени; она может быть дана народу лишь как результат внезапно разразившейся катастрофы. Это объяснение Абель-Ремюзы, где односложность должна вести начало от варварского состояния, напоминает предположение одной ранее появившейся языковой теории, согласно которой первые или основные слова всех языков представляли собой простые междометия, возгласы удивления, испуга и т.д. Тем самым, легко понималась бы моносиллабическая природа(ибо так следует выразиться здесь: вопрос не в том — существуют ли китайские слова, которые, в том виде как они существуют теперь, выглядят составными и, тем самым, многосложными, и также не в том — не найдется ли случайно в китайском языке многосложных слов, но в том — является ли этот язык моносиллабическим по своей природе) — с помощью такого объяснения, следовательно, сразу же и легко понималась бы моносиллабическая природа китайского языка. Варварство =детство: здесь можно было бы сослаться уже хотя бы на то, что также и дети, которые впервые учатся говорить, имеют обыкновение редуцировать многосложные слова к односложным, равным образом избегая всякой грамматики и в особенности спряжений, а вместо всех времен используя инфинитив,с чем теперь можно было бы сравнить грамматическую неопределенность китайских глаголов. Я, однако,хочу при этом лишь отметить, что таким образом нам придется поставить древнейшие народы в положение детей, которые лишь учатся языку и речи. Дети рождаются совершенно бессловесными. Можно ли, однако, в какой-либо момент помыслить себе народ безо всякого языка? Дети укорачивают многосложные слова, которые они слышат, превращая их в односложные, поскольку они не способны к грамматическому акценту, благодаря которому множество слогов превращается в единство слова. Однако ведь китайцам не пришлось укорачивать никаких многосложных слов; и объяснять односложность их языка из неспособности к грамматическому акценту означало бы полагать действие в качестве причины. Если моносиллабизм китайского языка необходимо объяснять только детской слабостью или первоначальным варварством, которые одновременно предполагаются как первое состояние всех народов, то почему же тогда остальные народы смогли вырваться из этого состояния, а китайский народ — нет? Господин Абель-Ремюза ищет причину этого в письменности китайцев, что довольно странно. Ибо сколь уникален их язык, столь же уникальна и их письменность. Правда, что в прежние времена делались попытки сравнить китайские письменные знаки с египетскими иероглифами и основать на этом сопоставлении довольно несуразные предположения о взаимосвязи Китая и Египта. Однако уже одно гораздо меньшее количество иероглифов — их насчитывается максимум 800, тогда как

китайских письменных знаков существует около 80000 — могло бы послужить основанием для предположения, что египетские иероглифы, скорее, склоняются на сторону буквенного письма, нежели в сторону китайского образного. Сегодня, когда это предположение в отношении иероглифов переросло в уверенность, можно, не опасаясь быть оспоренным, утверждать, что китайский язык в своем роде столь же уникален, как и китайская письменность, и не отделим от нее. Ибо последняя есть не только случайное, но необходимое следствие первого. Китайская письменность не состоит, как алфавитное письмо, из символов, обозначающих произношение отдельных тонов или звуков, но из символов, которые представляют нам сами обозначаемые словами предметы. Мы имеем здесь, таким образом, два противостоящих друг другу способа письма, и естественно ожидать, что эти способы письма будут относиться друг к другу так же, как и те языки, которым эти способы свойственны. Я хочу при этом лишь заранее признать, что мне не особенно нравятся новейшие исследования о возникновении и возрасте алфавитного письма, к которым дал повод в частности Вольф своей критикой Гомера. Мне кажется, что алфавитное письмо сделалось необходимостью сразу же, как только стала исчезать неизменность первоначального языка, как только до сих пор связанные элементы оживились и, дабы выразить все определения мысли, начали претерпевать органические изменения в себе самих, изменяясь при этом до неузнаваемости; и, таким образом, первое изобретение алфавитного письма так же старо, как и тот кризис, в результате которого возникли способные на полисиллабические, органические изменения в себе самих языки.

При этом следует рассматривать как нечто в корне неверное, если кто-либо захочет само алфавитное письмо, в свой черед, выводить из иероглифического, в той мере, в какой под иероглифами подразумеваются не лишь символы вообще.В этом случае, конечно, не приходится сомневаться, что наряду с простейшим способом обозначать отдельные звуки, который мы можем наблюдать в клинописи, как только проявился первоначальный талант подражания видимым предметам, появились и иные звуковые обозначения, которые сделались образными и в этом смысле иероглифическими, причем было естественно, что звук пытались передать изображением того предмета, в названии которого данный звук был наиболее выраженным, а поскольку наиболее выраженным всегда является первый или начальный звук, было естественно, что образное обозначение звука происходило от того предмета, чье обычное название начиналось с этого звука. В этом смысле еврейские письменные знаки вполне можно назвать сокращенными иероглифами. Звук В по-еврейски носит название beth, «дом», и примитивное, схематичное изображение ориентального, открытого с левой,т. е. северной стороны, дома есть также знак, показывающий звук b. Sehen означает по-еврейски «зуб», и также изображением заднего коренного зуба в еврейской письменности обозначается звук Seh. Тем более легким отсюда был