Материал: Shelling_F_V_Filosofia_mifologii_Chast_vtoraya

внутреннего, исключительно занимающего сознание принципа, однако — не всего лишь относительное овнешнение, как в сознании тех народов, которые попали под власть мифологического процесса, но овнешнение абсолютное. Одним словом, истинное объяснение китайской сущности, жизни и бытия будет заключается в том, что мы скажем: они суть religio astralis in rempublicam versa6, принцип этой астральной религии преобразовался в ходе, впрочем, нуждающегося в большем разъяснении процесса, — в принцип государства. То же самое гнетущее воздействие, которое он оказывал на сознание в качестве религиозного принципа,он оказывает теперь как принцип государства, и из той же исключительности, с которой он утверждал себя в той астральной религии как еще внутренний принцип,он утверждает себя теперь здесь, в государстве, как ставший внешним принцип.

Вся китайская государственность покоится на столь же слепом, сколь и непреодолимом для китайского сознания суеверии, как и религиозность Индии или како- го-либо иного подавленного тяжестью религиозных церемоний народа. Некогда исключительный властитель неба лишь превратился для китайского сознания в столь же исключительного властителя земного царства, каковое земное царство есть не более чем вывернутое наизнанку и перелицованное небесное. В нем тот абсолютный центр, который в изначальный момент переворота или universio должен был быть преодолен, с тем чтобы возник теогонический процесс, теперь овнешнен и обмирщен, положен вне противоречия и представляет собой, таким образом, абсолютный и теперь уже непреодолимый центр. По этой причине Китай носит имя царства Небесной Середины. В нем заключается середина, центр, вся сила неба.

Он двояким образом может представлять собой исключительный принцип,т.е. будучи обращенным 1) вовнутрь,удерживая все в пустыне всеобщего бытия, не допуская свободного многообразия. Как таковой он выказывает себя в полном отсутствии всякого различия состояний,всякой сословной градации и, в первую очередь, преимущественно всякого кастового разделения. В Китае нет ни наследственной знати, ни каких бы то ни было иных выделяющихся по своему рождению сословий. Любое различие порождается лишь той или иной должностью и функцией в государстве, к которой может быть призван всякий без различия. Даже родственники императора причастны к его славе лишь при его жизни, однако после его смерти возвращаются в общее, непривилегированное состояние. Любая власть, любая авторитарность есть исключительная принадлежность императора; всякий в Китае лишь постольку нечто собой представляет, поскольку этого желает император. После царской семьи, правда, еще Цу, т.е. ученые, представляют собой в царстве второе сословие или, скорее, ранг, однако также и здесь о наследовании помышлять не приходится. Повсюду существуют различия лишь ранга, но нигде не сословия. Ученые, в свою очередь, подразделяются на такое же количество ранговых уровней или градаций, сколько есть среди них знающих; и те среди них, память которых лучше

задерживает и подавляет всякое свободное развитие. Как В, подчиненное высшему принципу (А2), есть основание процесса, изменчивости, точно так же оно,положенное абсолютно (вне всякой противоположности), есть основание абсолютной стабильности инеизменности.

Китай, действительно, также и потому есть ставшее зримым небо, что он столь же неизменен и неподвижен, как оно. Все здешние войны, неурядицы, смуты, даже завоевания внешним врагом потрясали его всегда лишь на краткое время, и он всякий раз восстанавливался от них в своем прежнем облике. Древнейшие царства исчезли; давно погибли царства ассирийцев, мидян, персов, греков и римлян,тогда как Китай — подобный тем потокам, которые, беря свое начало из неисчерпаемых источников, текут всегда с неизменной торжественностью и величием, — на протяжении столь долгих тысячелетий ничего не утратил от своего блеска и силы.

Итак, исключительность принципа выказывает себя 1) внутренне; однако не только внутри этот принцип китайского государства выказывает себя как исключительный, но ничуть не в меньшей степени он проявляется 2) вовне как всецело абсолютный.

Тот, кто помыслил бы себе китайского императора как всего лишь императора Китая, составил бы себе о нем совершенно несоразмерное и весьма нечеткое представление: он есть владыкамира, но не в том смысле, в каком называет себя так падишах османов или персидский шах, либо, движимые смешным высокомерием,даже и более мелкие восточные властители, напр.,в Индии, а в собственном и буквальном смысле. Он есть владыка мира, поскольку в нем помещается середина, центр, власть неба, и поскольку по отношению к царству небесной середины все остальное может вести себя лишь как пассивная периферия. У китайцев это отнюдь не просто восточные преувеличения или обычные формулы восточного церемониала. Это не есть случайность, ибо по присущей ему природе невозможно, чтобы существовало два таких императора. Китайский император есть абсолютно единственный, поскольку

внем действительно покоится власть неба, от которой зависят все небесные движения, точно так же как ею определены все движения земные. Что с этой единственностью верховного правителя китайцы действительно связывают такое физическое понятие, явствует из того, что, по их убеждению, в его мыслях, его воле, его действиях одновременно движется вся природа. Когда на народ обрушивается какое-либо великое бедствие, являются знамения остережения, дуют непривычные ветры или выпадают нежданные дожди, император относит это к себе, он ищет причины этих неординарных движений природы в какой-либо из своих мыслей, в одном из своих желаний или одной из своих привычек: ибо если Он благоденствует и удерживается

вистинной середине, то также и в природе ничто не может выйти из правильной колеи и покинуть верное русло. Из весьма древней поры сохранилась молитва самого знаменитого императора, которую он произнес при наступлении семилетней

засухи после множества напрасно принесенных жертв для умилостивления неба, где он говорит: Владыка, все жертвы, которые я принес до сих пор, были напрасны; без сомнения, именно я сам навлек на свой народ такое большое несчастье. Могу ли я расспросить тебя о том, чем я стал тебе неугоден? Роскошью ли моего дворца, или богатством моих трапез, количеством ли женщин, которых, правда, позволяет мне иметь закон? Я готов исправить все эти грехи уединением, бережливостью

ивоздержанием. А если этого недостаточно, то я предоставлю самого себя твоему правосудию и т.д. Эта молитва,.говорится в истории, была тотчас услышана, выпал обильный дождь, и последовавший за ним урожай был одним из самых благословенных. Еще не так давно, когда 14 мая 1818 г. в Пекине свирепствовал жестокий ураган, пришедший с юго-востока, когда дождь лил как из ведра и весь город погрузился в жуткий мрак, император объявил, что всю прошедшую ночь он не спал и до сих пор не может оправиться от страха, который навлекло на него это ужасное событие. Он исследовал, не сам ли он является виновником такого бедствия, допустив ту или иную небрежность в управлении или смотря сквозь пальцы на провинности своих мандаринов и не замечая их. Поэтому он повелевает своим самым преданным подданным откровенно и бесстрастно открыть ему проступки его самого и его мандаринов и т.д. Я привожу эти факты для доказательства того мнения, что на императоре, на его деяниях и воле, согласно китайским представлениям, зиждется покой

иблагоденствие всей природы, что он является не только владыкой своей страны, но владыкой мира. В официальном письме по поводу особенно оживившейся в Китае контрабанды опия от 13 июля 1839 г., которое выпустил императорский комиссар и вице-президент Ху-Кваня по имени Лин в сообществе с некоторыми иными высокими чиновниками из кантона, дабы королева Виктория знала его и действовала бы соответственно, китаец говорит: «Мы в Небесном Царстве, имея в нашем подданстве 10000 царств земных, обладаем такой степенью божественного величия, которая для вас непостижима». Об императоре в этом же письме говорится: «Наш великий император с милостью безграничной как милость самого неба осеняет собой все вещи, так что даже вещи самые удаленные (ранее было сказано, что Англия находится от Срединного Царства на расстоянии более чем 20 миллионов китайских миль) попадают в сферу его животворящего и благодатного влияния».

Конечно, при этом остается невыясненным, каким образом китайское учение представляет себе всю власть неба уместившейся в этом земном правителе, который не только смертен, но и подвержен заблуждениям и несовершенствам. Однако этот вопрос сводится в свою очередь к тому, каким образом следует мыслить себе тот переворот, тот выворот наизнанку и то перелицевание первоначально духовного небесного мира, в результате которого происходит его превращение в это земное царство. Здесь, конечно,ощущается тот темный момент, который не помогло прояснить даже звериное чутье иезуитов. Мы, таким образом, едва ли можем ожидать найти

здесь историческое объяснение. Правда, одно воспоминание об этой катастрофе, возможно, содержится в общем символе китайского царства. Это сильный и умный Лунь, крылатый змей или дракон, под которым подразумевается вся сила материального мира, сильный дух всех элементов — дух самого этого мира, — который рассматривался как священный символ самого китайского государства, его силы и могущества. О нем в одной из священных книг, в И-Цзин (I-King), сказано: «Он горько вздыхает о своей гордости, ибо гордость ослепила его; он хотел воспарить в небо, однако низвергся в лоно земли». Сильный и умный дракон и есть тот уже сделавшийся относительным принцип, который, однако, все еще стремится утверждать себя в качестве абсолютного; в этом и заключается гордость, превозношение и устремление в небо. Если нечто уже ставшее в религиозном процессе (а следовательно, в религиозном смысле вообще) относительным все еще стремится утвердить себя как абсолютное, оно возносится в то место, которое уже более не приличествует ему,

внебо: с тем чтобы быть оттуда низвергнутым; для того чтобы утвердить себя как абсолютное, оно должно было покинуть небо и снизойти на землю, где оно теперь являет собой лишь ставшее земным, низведенное небесное. Это тот же самый образ, коим пользуется также и христианская книга, которая гласит: «И началась битва

внебесах — и древний дракон был низвергнут, и места его не нашлось более на небе», и Христос говорит: «Я видел Сатану (того же, кого еще называют Князем мира) павшим с неба, подобно молнии»; его тем более следует приводить в сравнение как означающий то же самое, ибо именно вместе с христианством тот принцип, который до сих пор был религиозным, был вынужден объявить себя как мирской. Мы видим, таким образом: в самом китайском сознании присутствует ощущение ниспровержения, нисхождения, процесса, в результате которого чистое небесное сделалось небесно-земным. Это есть как бы темная и мрачная сторона китайского мировоззрения. Первоначальный небесный владыка существует теперь лишь в личности императора, зримого властителя, так что он один имеет непосредственное отношение к нему, весь же остальной мир — лишь опосредованным через него образом, ибо он единственный, кто совершает торжественное жертвоприношение Владыке неба. Этот Владыка неба, следовательно, имеет своим представителем не священника, но монарха. Иезуиты по понятным соображениям приложили все старания к тому, чтобы представить китайскую систему как изначальную теократию. Однако очевидно как раз противоположное; можно сказать лишь, что власть китайского императора есть превратившаяся в космократию, во всецело мирское правление, теократия. Un univers sans Dieu8 есть единственно верное по отношению к Китаю. Духу неба, после китайцев, поклоняются некоторые западные секты ; сами же

S.A. Remusat. Recherches sur les Tartaresy т. XVI, p. 379.