404 |
Вторая книга. Мифология |
это обязательство, или в плену которого человеческое сознание таким образом, т.е. изначально, находится, — что этот принцип, в котором для него (сознания) изначально представлен Бог, превратится для него в нечто иное; так что оно тому же, чему раньше было обязано как Богу (в узком и материальном значении этого слова), будет теперь обязано как другому, однако столь же строго, как и прежде, с той же религиозной обязательностью.
Таким образом — дабы вернуться теперь к нашему предмету — похоже, что в китайском сознании мы встретили нечто словно бы занявшее место Бога, и именно место этого изначального Бога, однако занявшее его с той же исключительностью и той же изначальной обязательностью, нечто хоть и не являющееся уже собственно религиозным принципом, поскольку само оно уже не есть непосредственно Бог, но которое благодаря тому, что в нем продолжает жить прежнее обязательство, все же не может отрицать своего происхождения от изначального, материально-рели- гиозного принципа (именно это мы имели в виду, когда сказали: изначально религиозное значение все еще должно просматриваться также и в уже не являющемся собственно религиознымпринципе).
Далее, поскольку, согласно нашей предпосылке, этот принцип мог утратить свое материально-религиозное значение или добровольно отказаться от него лишь с той целью, чтобы удержать себя в качестве исключительного, он должен вновь обнаружиться в китайском сознании хоть и в материально измененном значении, однако облеченным той же исключительной властью, которой он обладал в своем религиозном значении.
Таким образом, нам все же удалось теперь указать некоторую возможность привести китайский народ, — который, на наш взгляд, имеет вид не просто, как мы уже выразились, немифологический, но, еще более того, совершенно антимифологический, — в известную связь или сообщение со всеобщим мифологическим процессом.
В результате такого опосредования сущность китайского народа уже не стояла бы в противоречии с предположением о всеобщем теогоническом процессе,которому было подчинено сознание совокупного человечества, но представляла бы собой лишь одну из лазеек, один из тех способов уклонения от следствийэтого процесса, которые мы, пусть и в несколько ином виде, но все же имели возможность наблюдать и ранее; тем не менее, Китай продолжает оставаться единственным в своем роде. Но даже если он и представляет собой единственноев своем роде исключение, то для нас достаточно одного лишь признания возможности подобного исключения, чтобы предвидеть появление такого исключения также и в самой действительности. Ибо характеру мирового духа вообще свойственно то, что он осуществляет все истинные возможности, повсюду желает или допускает наибольшее возможное количество явлений; более того, указанное свойство присуще ходу мира, чья медлительность уже должна была бы убедить нас в своей направленности к тому, чтобы всякая
Двадцать третья лекция |
405 |
истинная возможность осуществлялась. Ибо те, которые — против того великого принципа, что все поистине возможное также действительно есть, — выдвигают весьма плоское возражение, что в таком случае любой роман должен однажды претвориться в реальную историю, — имеют не более чем повседневное представление об одном лишь абстрактно и субъективновозможном; они мало или вообще ничего не знают о том, что философия называет возможностью.
Однако эта возможность привести даже и столь противящуюся мифологии сущность китайского народа во взаимосвязь со всеобщим мифологическим процессом также нуждается в известных и весьма определенных предпосылках. Демонстрация того,что эти предпосылки действительно налицо в китайском сознании, является, правда, задачей более исторической, нежели философской.
Итак, мы исходим из следующего: китайцы не представляют собой народ, т. е. такое единство, которое сплачивает вместе это огромное скопление людей и народностей и воспринимается ими самими не как особое или даже индивидуальное, но как универсальное. Они — человеческий род, они ощущают себя вне народов и над народами, эти последние подчинены им если и не в действительности (что китайцы считают совершенно излишним),то во всяком случае в идее. Если китайцы не являются народом, то принцип их бытия и жизни может быть лишь тем исключительным, что властвовал над сознанием доисторического, еще неразделенного человечества. Однако этот принцип в китайском сознании отверг религиозно-теогонический процесс, как мы видим из того, что Китай остался совершенно вне мифологического движения, не приняв в нем никакого участия. В своем религиозном значении, однако, этот принцип себя удержать не мог, отвергнув теогонический процесс, или наоборот, он мог удержать себя в своей абсолютной исключительности, лишь отказавшись от религиозного значения, если этот принцип в сознании принимал иное значение. Лишь такой ценой,сказали мы, исключительный принцип мог всецело отвергнуть высший и таким образом одновременно поставить себя вне мифологического процесса.
Посмотрим теперь, можно ли действительно указать в китайском сознании на эти требуемые черты, т. е. попробуем исследовать его собственное содержание. Чистое приведение фактов покажет, является ли наше представление чем-то лишь надуманным и искусственным, или оно может быть обнаружено также и в самом предмете.
Китайское царство само себя называет именем «Поднебесная» («das himmlische Reich») (Небесное Царство), а также «Срединным Царством» («das Reich der himmlischen Mitte») (Царством Небесной Середины), небесного центра. (Уже здесь вы можете видеть центральность первоначального принципа.) Понятие неба является высшим во всей китайской мудрости, высшим понятием их морали. Один в свое время знаменитый философ, Бильфингер (Bilfinger), написавший — еще и сегодня достойный рекомендации — труд «de Sinarum doctrina morali et politica», говорит
406 |
Вторая книга. Мифология |
в нем: Non est multa mentio Dei in libris sinicis3 (еще точнее следовало бы сказать, что китайский язык вообще не имеет слова для обозначения понятия «Бог»), ejusdemque, продолжает он, interpretatio inter Europaeos quosdam controversa4 — т.е.: как именно следует понимать это, на первый взгляд, подразумевающее Бога выражение в китайских произведениях — является среди европейцев предметом спора; в любом случае, он тем самым признает, что понятие Бога в китайских источниках находится лишь путем истолкования,которое весьма часто представляет собой простое вчитывание. Это замечание относится к следующему: иезуиты, рассматривавшие Китай как свой особый удел, были некоторым образом заинтересованы в поддержании и защите чести китайской мудрости; они по характеру самой своей системы не могли признать того, что существует целое огромное царство, обходящееся без религии, они никак не хотели допустить, чтобы религия китайцев собственно сводилась к атеизму, как полагали в Европе прежде и как продолжали утверждать позднее. К этому, следовательно, относятся слова Бильфингера, когда он говорит, что в Европе нет единства относительно истолкования китайских источников на предмет понятия Бога. Однако, он продолжает: некоторые упоминания Бога все же можно найти в китайских источниках, и в доказательство этого он приводит основные учения их морали, которые он выражает так: существует учение о том, что мы стремимся восстановить первоначальное, насажденное небом состояние невинности, что мы должны почитать небо; что мы не должны даже допускать такой мысли, осознавая которую, мы бы перестали почитать небо, что нам надлежит успокаивать себя судьбами, посылаемыми небом, и т.д. Таким образом, здесь повсюду небо (и только оно) есть главенствующее надо всем, равно и над жизнью, понятие; и после этих примеров, к которым в позднейшем течении должны прибавиться также и иные, мы уже не должны будем нуждаться в каких-либо еще обоснованиях, если станем утверждать, что первоначальная религия Китая была религией неба, что та всеобщая предпосылка мифологического процесса, которая была общей для всех народов, столь же мало отсутствовала у китайского человечества, т.е. что астральнаярелигия (первое, что связывало еще неразделенное человечество) равным образом была исходной точкой для китайского сознания. Однако именно здесь и произошла катастрофа. На место прежнего единства должна была прийти двойственность. Этой двойственности воспротивилось китайское сознание, оно также и сейчас еще настаивало на исключительности первого принципа*;однако этот принципуже более не мог для него утвердиться в собственном небе, т.е. в том, что до сих пор было небом, в регионе божественного, ибо этого не допускает явление высшей потенции: во всяком случае,
Китай остался совершенно в стороне от мифологического движения (он воспротивился всякой двойственности), Персия же вступила в ее область и оказала сопротивление лишь тогда, когда дело дошло до решительного многобожия.
Двадцать третья лекция |
407 |
благодаря именно ей он был изгнан с неба, отлучен от него; он должен был для сознания покинуть сферу божественного, овнешниться и обмирщиться, и так — в этом овнешненном и обмирщенном облике — мы находим небесный принцип также и как всевластный, господствующий принцип всей китайской жизни и государства5, что будет видно из следующих данных.
Китайское царство даже и только как государство, т.е. даже и в сугубо историческом рассмотрении, представляет собой поистине чудо истории. Китай из всех царств мира является самым древним и к тому же таким, которому посчастливилось никогда не утрачивать своей самостоятельности и выказать столь могучий жизненный принцип, что дважды происходившие захваты страны (первый раз —
вXIII столетии западными татарами или монголами, и второй раз — восточными или манчьжурскими татарами) не принесли никаких сущностных изменений в его укладе, его обычаях, обрядах и привычках, и государство по своему внутреннему строю и по сей день имеет совершенно тот же облик, что и четыре тысячелетия назад, неизменно покоясь на тех же принципах, что лежали в его основе с самого момента его возникновения.Ибо несмотря на приводившиеся в последнее время данные о том, что собственно китайская империя,т. е. ничем не ограниченная монархия
вее теперешнем объеме появилась не ранее 200 года до Р.Х., — все же дальнейшее исследование показывает, что этот так называемый первый император Чай-Хан-Ши (Chi-hang-thi) всего лишь восстановил прежнее, гораздо более древнее, состояние. Отдельные подчиненные князья, члены феодальной системы, в которой они были чистыми подданными, изыскали средства к тому, чтобы достичь известной независимости, однако сама сила, с которой могло быть подавлено это поползновение против единства, свидетельствует о власти первоначальной идеи; и, пусть и при наличии противонаправленных устремлений и с переменным успехом в ее проведении, однако все же именно эта идея неограниченной, абсолютной империи — является столь же древней, как и сама китайская нация: эта идея не является возникшей с течением времени, но ведет начало с самого момента возникновениянарода. Противодействие ей было лишь случайным, имевшим своей причиной случайную слабость, однако именно само восстановление является доказательством ее сущностности, ее имманентности в нации — того, что она родилась вместе с ней и может лишь вместе с ней умереть. Эта незыблемость китайского царства и неизменность его сущностного характера на протяжении тысячелетий дала новейшему философическому писателю*, ведшему речь о Китае, повод к следующему заключению: должен, по всей видимости, существовать могучий принцип, который господствовал над этим царством и проникал его собой с самого начала, умея защитить его и сам себя от
Виндишманн (Windischmann). Философияв ходе мировой истории.
408 |
Вторая книга. Мифология |
любой субъективной смуты, которую всегда несет с собой время, а также от любых чужеродных влияний*, — принцип, который одновременно был достаточно силен, чтобы посредством присущей ему ассимилирующей силы уподобить и подчинить себе все извне пришедшее, что задерживалось на сколь-нибудь продолжительное время в сфере его действия: ибо, будучи дважды побеждены и подчинены,китайцы с помощью своих законов и жизненных установлений всякий раз в свою очередь побеждали своих победителей. Выражения автора свидетельствуют о понимании того, что здесь властвует не нечто возникшее в результате простого субъективного мнения или договора, но нечто гораздо более могущественное, чем все, что когда-либо может возникнуть по воле человека. В этом я вполне его мнение разделяю. Когда же он после этого поднимает вопрос: что же теперь собой представляет этот могущественный принцип,чье величие все еще просматривается под покровом деградировавшей, мелочной, педантичной, опустившейся до бездушного формализма жизни и который все еще продолжает непрерывно поддерживать ее; и когда он дает на это следующий ответ: этот принцип есть не что иное, как древнейший патриархальный принцип, а именно — принцип отцовской власти и авторитета во всем своем величии и силе, то я хоть и допускаю саму по себе силу этого принципа отцовской власти, а также признаю,что этот принцип в Китае имеет большое значение и действие, что он всюду дает знать себя как принцип начала, как первое основание и что при этом патриархальный уклад всегда является отправной точкой, — однако,даже если допустить, что для китайского жизненного уклада не существовало бы более высокой категории, кроме категории патриархального, то вопрос заключался бы именно в том, почему китайская жизнь не удаляется от этой отправной точки, почему все обстоятельства более позднего, более разнообразного, более распространенного развития остались чужды ему? Вопрос именно в том, почему патриархальный принцип здесь удерживает свое влияние и свою силу на протяжении тысячелетий, а этого нельзя, в свою очередь, объяснить силой патриархального принципа, не описав в своем объяснении замкнутого круга.
Мы, кстати, уже говорили о катастрофе китайского сознания. Также и здесь имело место обращение, своего рода universio, овнешнение первоначально
Китайцы с большим опасением относятся к смешению с другими расами. Бразильское правительство в 1812 году основало колонию китайцев неподалеку от Рио с целью ухода за чайной плантацией; китайцы получали здесь хорошую плату и поэтому оставались в стране; однако никто не заключал браков, так как никто не мог найти для себя китайской женщины; так что в конце концов колония вымерла. Китайских рабочих (как лучших) стремятся нанять в Индии (Калькутта, Мадрас, Подичери); в данный момент их можно видеть на Маврикии (St. Mauritius); однако как только им удается собрать определенную сумму, они возвращаются назад, так как не могут найти женщин своей расы. Это объясняется тем, что китайское правительство выпускает из страны мужчин, но отнюдь не женщин.
| 00539 |
| 02.03 |
| 0501 Конунников ЛР1-1 |
| 10Лекция 10 |
| 1136 |
| 1304 |
| 131 |
| 1362 |
| 15.02.16 1 пара |
| 1741 |