Материал: Shelling_F_V_Filosofia_mifologii_Chast_vtoraya

и чрезмерность (das Überschreitende)2 его природы»*. Заметьте хорошо последнее выражение: чрезмерность его природы. Как такое положенное вне своих пределов (своей потенции) мы и обозначили с самого начала данный принцип. «По этой причине, — продолжает далее Плутарх, — в Египте существует изображение Гора, в левой своей руке держащего детородные части Тифона». Вы уже знаете из прежних объяснений, что именно означает в языке мифологии такое оскопление прежнего бога, а именно — всего лишь его лишение исключительного гоподства, а отнюдь не его полное уничтожение. Далее, как повествует тот же Плутарх, в происшедших из мифологии египетской теологии и философии говорится: Гермес — он есть высшее, все объединяющее сознание в египетской системе богов, одновременно являясь изобретателем искусства звуков, — Гермес перерезал Тифону сухожилия (лишил его власти и силы), однако он использовал эти вырезанные у Тифона сухожилия в качестве струн; тем самым,добавляет Плутарх, имелось в виду,что все сводящий воедино дух вызвал из противоположного и враждебного — созвучие; точнее, по его мнению, было бы сказать: это представление указывает, что все воедино сводящий дух не разрушил губительную силу, но использовал ее энергию для высшего созвучия, для порождения всеразрешающего гармонического единства. В другом месте Плутарх говорит следующие слова: «Преодолен был Тифон, однако не устранен»**. «Ибо, — добавляет он, — божество, властвующее над Землей, не допустило того, чтобы противостоящая влажности (растворению) природа была полностью устранена, однако оно ослабилоэту враждебную влажности, а значит, одновременно также и γένεσις3, становлению, природу, заставив ее уступить; желая, чтобы сохранялась и противоположная температура. Ибо мир никак не мог бы существовать, если бы отсутствовало и полностью исчезло огнеобразное». Плутарх выражает философскую истину этого египетского учения в согласии со своейточкой зрения, в соответствии с которой он повсюду выделяет в мифологии преимущественно физический смысл;однако для вас после сделанного сообщения не составит труда применить это объяснение Плутарха также и к высшим, более чем только физическим отношениям, которые мы обнаруживаем в мифологии; как и без того все физические отношения суть лишь отсвет и отдаленный отблеск более высоких, т.е. высочайших, божественных отношений. Следовательно, также и по этой причине — еще раз напоминаю однажды уже упоминавшийся факт — рядом или перед великими храмами Гора и других богов все

Место гласит (Об Исиде и Осирисе,55): Ό δε Ώρος ούτος, αυτός έστιν ώρισμένος και τέλειος, ούκ άνηρηκώς τον Τυφώνα παντάπασιν, άλλα το δραστήριον και ισχυρόν αύτοϋ παρηρημένος (Сам же Гор закончен и совершен; и он не уничтожил Тифона совсем, а только лишил его предприимчивости и силы) (греч.).

Έκρατήθη μεν, ούκ άνηρέθη δέ ό Τυφών о (Тифон был побежден, но не уничтожен) (греч.). — (Об Исидеи Осирисе, 40).

еще стоят маленькие святилища Тифона, дабы указать тем самым на уменьшившуюся, однако никак не упраздненную, а стало быть, все еще необходимую для последнего результата — возрождения духовного сознания — все еще нужную для этого и способствующую этому силу Тифона.Лишь потому, что данный принцип в египетском сознании не оставляет своего сопротивления, благодаря такому его упорству

вборьбе, египетское сознание в конечном итоге вознаграждено тем, что реальный бог пребывает для него как духовный там, где он продолжает свое существование как Осирис загробного мира — как sui ipsius superstes4, — как глубочайшее основание вновь обретенного духовного и божественного мира. Этот конец процесса в египетском сознании был достигнут не без отчаянной борьбы. Египтянин непрестанно оплакивает умирающего бога, как и вообще древний ритор говорит о египтянах, что своим богам они воздают честь как своими жертвоприношениями,так и своими слезами. Египтянин оплакивает умершего бога, однако реальный принцип действительно умер для него, т. е. он не уничтожен для него, не упразднен, но преобразован

вдуховную сущность, в чистое AI, преодолен из бытия в сущность.

В той точке, где мы сейчас находимся, речь идет лишь об исходепроцесса. Если уж однажды положены завершенные мифологии, то не существует более перехода в какую бы то ни было новую и иную мифологию; если кроме той, что представилась нам — а это была именно египетская мифология, — если кроме нее существуют и иные, то они могут отличаться от нее и разниться между собой лишь тем исходом, который процесс нашел в каждой из них. К истинному же исходу приходит лишь истинно умирающий, т. е. сохраняющий себя в смерти, не устраненный, но выживающий, своим уходом лишь перешедший в свою истинную сущность, в свое в-себе- бытие, реальный принцип. Реальному принципу остается лишь умереть, т.е. оставить свое вне-себя-бытие, отойти в себя, в свою потенциальность, ему остается лишь

умереть, еслидолжно бытьсохранено и произведено единствопотенций. Впоследнем единстве потенций первый принцип может быть лишь чистой,хоть и вернувшейся к себе самой, т.е. самой собой обладающей, себя сознающей и в этом смысле духовной, потенцией, которая от той потенции, что есть абсолютный дух (A3, в египетской мифологии Гор), отличается тем, что она есть именно лишь к себе самой возвратившаяся, духом ставшая,A3 же есть изначально дух. Истинной смертью реальный принцип умирает лишь тогда, когда он,отходя в невидимое, сокровенное,становится непреходящим и вечным основанием для всего единства. А этой истинной смертью он умереть не может, если сознание находится в поисках иного выхода. Кэтому другому исходу он прибегает, когда отказываетсяот единствапотенций, причем они, конечно, поскольку остались в сознании от прежних моментов, будут продолжать пребывать в нем, однако без своего единства, так что свое единство они будут иметь вне себя, а не в себе. Здесь, таким образом, в сознании будут положены, с одной стороны — потенции только материи, лишь материальнымобразом, с другой стороны —

всознании будет присутствовать также и единство, однако для себя, как положенное вне потенций. Единство, положенное вне потенций, будет представляться имматериальным, бесплотным. Оно должно было бы представиться как осуществленное

впотенциях, как оно было осуществлено в них в египетском сознании, однако оно будет для сознания вне потенций только идеальным, которое еще не осуществлено для него, но которое ему еще предстоит осуществить. Я прошу вас вспомнить о том, что еще ранее потенции были определены как простая материя существования Бога. В единстве потенций для сознания (как мы видели это в египетском сознании) осуществлен и как бы воплощен Бог; там, где произошел отказ от единства потенций, — там божественное не вступает в них как осуществленное черезих единство, но пребывает вне их: как нечто вроде требования, как бесплотная идея,которая не порождена для сознания в результате естественного процесса, но которую оно способно сделать для себя реальной лишь в сверхъестественном устремлении.

Этот исход процесса первоначально показан как только возможный. Следующая задача философии всегда есть исследование возможности. Соответствует ли найденной возможности какая-либо действительность, — должно выясняться лишь

входе дальнейшего исследования. Также и здесь. Для начала достаточно того рода исхода, который мы постольку могли бы назвать ложным кризисом, поскольку истинный кризис состоит в том, что реальный принцип не устраняется, не выводится и не вытесняется из настоящего сознания, но преодолевается внутренне и как таковой продолжает пребывать, входя в вечное бытие, — для начала достаточно признания такого рода исхода как возможности. Может ли он быть действительно обнаружен

вкакой-либо послеегипетской мифологии, — сможет показать лишь дальнейшее исследование. При этом теперь мы будем действовать следующим образом. В качестве первого признака такого исхода мы определили, что потенции присутствуют в сознании в своей материальности, но как бы в расщепленном виде, одна отдельно от другой, не связываясь друг с другом в какое бы то ни было единство (что возможно лишь в результате истинного устремления реального принципа).

Такое расщепление единства, такое вне-друг-друга-и-рядом-друг-с-другом- бытие потенций без того единства, которое связывает их в египетском сознании, это розное — лишь в материи или материале — наличие потенций, кажется (я намеренно выражаюсь таким образом, ибо невозможно сказать это с уверенностью уже с первого взгляда), — кажется, такое отдельное существование потенций, которые поэтому существуют лишь по своему материалу, может быть действительно обнаружено в индусской мифологии.

Другой признак этого принятого в качестве возможности исхода, т.е. того, что единство существует вне потенций, как только идеальное, еще долженствующее быть осуществленным, однако все же присутствует, — мы до поры до времени оставим в стороне, дабы в первую очередь проследить первый, т. е. внеположность

потенций безо всякого их внутреннего отношения, без их сплавления в конкретное духовное единство.

Такой признак, говорю я, кажется, можно указать в индусском сознании, для которого та жестокая борьба, которую мы обнаружили в египетском, стала всегонавсего прошлым, в котором мы уже более не находим самой борьбы, но лишь ее разрозненные элементы, элементы борьбы в виде одних лишь результатов. Безусловно, также и в индусской мифологии еще могут быть распознаны те великие потенции, которые в египетском сознании мы знали как Тифона, Осириса и Гора, те три персонажа, вокруг которых движется все действие, по отношению к которым все остальные боги почти что акцидентальны, являются как бы попутно возникающими. Брахма в индусской мифологии есть реальный бог, он по общему признанию является богом начала. Однако он словно бы всецело ушел из индусского сознания, так что присутствует в нем теперь лишь как прошлое, тогда как, напр., в египетской мифологии также и умерший и теперь обретший черты духовности, ставший Осирисом, Тифон,хоть и представляет собой прошлое как Тифон,однако в качестве Осириса являет собой настоящее, непреходящего бога высшего, духовного сознания.Об индусском Брахме пришлось бы сказать прямо противоположное тому, что говорит Плутарх о египетском Тифоне. О нем следовало бы сказать: άνηρέθη, ούκ έκρατήθη5, он устранен из сознания,вытеснен как настоящее. Тифон все еще присутствует в настоящем, Брахма же совершенно забыт в индусском сознании, будучи как бы пропавшим без вести и пребывающим в забвении богом, что явствует из того, что вИндии не воздвигают святилищ в честь Брахмы подобно тому, как в Египте их ставят в честь Тифона: его чтут без образа и без храма. Он бог, утративший всякое значение для настоящего. Однако именно на этом принципе покоится религиозное сознание. Поэтому, хоть и резко противостоящей общепринятому мнению, однако тем самым ничуть не менее строгой истиной — является то, что в индийской мифологии (я говорю: в этой мифологии) по большей части происходит отказ от собственно религиозного принципа. Это полное отсутствие святилищ Брахмы указывает не, как это принято объяснять, на прежде существовавший более чистый культ, в котором Брахма якобы почитался как в себе безобразный, абсолютный Бог, но оно указывает на слабость религиозного сознания в Индии, которая дает себя знать повсюду, где всецело игнорируется этот лежащий в основе всякойрелигии, именно в ней преодолеваемый и примиряемый (а значит, нуждающийся в преодолении и примирении) принцип. Также и среди нас можно найти такого рода религиозных или христианских индусов, которые умеют лишь отвести взгляд от быть не должного, но тем не менее сущего, но уж никак не использовать его сухожилия в качестве струн, от которых исходит благозвучие совершенной, последовательно выведенной науки, в которых именно поэтому религиозное сознание лишь неопределенно блуждает в неверных звучаниях как некое предчувствие и неясное устремление.

В египетском сознании, как мы видели, действительно ушедший из мира, из внешнего бытия, в самом себе преодоленный, однако все еще удерживаемый бог превращается в бога загробного мира, незримого царства, тем самым становясь основанием всего высшего сознания, к которому приходит египетская, а позже — также и греческая мифология. Лишь со сдачей позиций (Aufgegebenheit) индусского сознания связан тот факт, что Брахма никогда не упоминается в качестве божества мира духов, владыки душ умерших, каким стал преодоленный в милостивого, благожелательного Осириса Тифон,по отношению к которому еще во времена Птолемеев на египетских саркофагах друзья умерших восклицают им вслед: Εύψύχει μετά του Όσίριδος6: будь блажен с Осирисом! Во многочисленных, известных, по меньшей мере, благодаря переводам и извлечениям, индийских письменных источниках все же должен был обнаружиться какой-нибудь след такого представления о Брахме; лишь один след подобного рода я отметил у Крейцера, который уверяет, что миссионеры в том факте, что Брахма в почитании нынешних индусов совершенно отходит на задний план, усматривает причину того господствующего мнения, будто бы Брахма владычествует лишь над блаженными в иной жизни. Итак, согласно миссионерским данным, таково господствующее мнение среди индусов. Теперь, однако,

1)весьма достопримечательно уже одно то, что не выказывается почитания богу, который властен над загробным блаженством. Следовало бы полагать, что народ, который считает настоящую жизнь столь преисполненной скорби и несчастий, должен был бы оказывать такому богу преимущественное почитание, или он должен был бы, по меньшей мере, оказывать ему некоторое почитание. 2) В целом само это выражение «блаженство в иной жизни» не является вполне индийским. Ибо большая часть индусов — собственно, народ — исповедует общую веру в переселение душ как неминуемую судьбу; и это переселение, которое вновь и вновь ввергает его

в«страшный мир бытия», в круговорот существования, по его мнению, глубоко злосчастного, — он не может рассматривать как блаженство. Уже по одному лишь выражению «иная жизнь» можно признать в говорящем христианского миссионера.

3)Согласно данным путешествия Нибура в Аравию, в вероучении индусов — скорее, Махадева, т.е. Шива, с которым мы вскоре познакомимся ближе и который среди многих прочих имен носит также и это, заботится о человеческой душе после ее смерти. Пытаясь доискаться, откуда Крейцер взял вышеупомянутое замечание, я нашел, что он встретил его в сообщении одного-единственного христианского миссионера, а именно — англичанина Варда, чей труд, посвященный настоящему положению религии в Индостане, получил известность также и в Германии. После того как говорившееся Крейцером о миссионерах во множественном числе свелось теперь

кавторитету одного-единственного человека, я полагаю себя вправе высказать мнение, что лишь вопрос миссионера, обращенный к брамину или пандиту (= индийский ученый), который либо не захотел, либо, что весьма вероятно, не смог указать