Материал: Shelling_F_V_Filosofia_mifologii_Chast_vtoraya

того, почему египтянин среди множества различных птиц в своей стране выбрал голову именно этой птицы — для того чтобы обозначить ею бога науки, разумной способности, а следовательно, также и предусмотрительности. Тот же факт, что сами животные считались священными и пользовались всеобщим почитанием, имеет в своей основе гораздо более глубокое отношениесознания.

Другое известное объяснение заключается в том, что те или иные животные, дескать, должны были напоминать о тех или иных предикатах, атрибутах или свойствах божества — приблизительно так, как греческим божествам те или иные животные придавались в качестве атрибутов;позднее, когда религия пришла в упадок, они сами сделались предметом почитания. То,что животные весьма рано стали употребляться как своего рода символы моральных качеств, вполне естественно; ибо в то время как в человеческом роде огромное разнообразие возможных характеров распределено между индивидуумами, в животном мире каждый опрежделенный характер есть характер рода, животные также и в этом отношении суть disjecta membra poetae, т. е. человека. Все качества в человеке должны быть приведены к гармоническому равновесию. Всякая отдельно выступающая характерная черта, напр., хитрость, есть нечто животное. Как,теперь, эти обозначения моральных свойств через придание образу тех или иных сопровождающих животных — пришли в греческие представления, можно ли рассматривать орла Зевса, голубку Афродиты, сову Афины

ит.д., — как следы более раннего, аналогичного египетскому момента в греческом сознании, момента, который в самом эллинском сознании не достиг проявленности

иот которого сохранился лишь этот след, — этот вопрос должен быть предметом особого исследования, и его мы, конечно же, здесь решать не возьмемся. Однако, во всяком случае, почитание, оказывавшееся животным в Египте, было слишком серьезным, чтобы его можно было объяснить из простого, происходящего от никак не доказанного религиозного распада, одного лишь смешения знака с обозначаемым. То, что животные считаются священными, в египетском сознании не является ни произвольным, ни случайным. Животные суть для египтянина не боги, но моменты, и потому они представляют собой памятники из жизни их богов. Как явление животных в самойприроде не есть нечто случайное, как сами они суть необходимый момент всеобщего, поступенно продвигающегося природного процесса, — точно так же и в египетской мифологии животные появились не случайно, но с необходимостью, обозначая собой действительный момент теогонического процесса.

Другое представление, с помощью которого многие пытались облегчить себе объяснение культа животных, состоит в предположении, что образы животных сперва полагались на небесах, тем самым освящаясь, и лишь затем уже почитанием пользовались земные животные, как представители тех небесных. Однако не может быть, чтобы те животные, которых в Египте считали священными, были помещаемы на небо. Вполне возможно, что древнейшие почитатели звезд, будучи пастухами,

странствующими по пустыне, в этих рассыпанных в небесном просторе звездах видели стада, которые небесный пастырь ведет через пустыню небесного эфира; однако помещать на небеса животных и смешивать их с этими — все еще считавшимися чисто духовными — сущностями, никогда не могло бы прийти им в голову. Сколь бы поэтому ни было давним возникновение Зодиака, он все же едва ли древнее, чем настоящий момент сознания.Для того чтобы обозначить образами животных годовую воображаемую солнечную орбиту, должно было завоевать себе место совершенно иное воззрение на небо, отличное от того прежнего. По этой причине всегда будет оставаться вероятным то, что и без того подтверждается всеобщей традицией древности, а именно, что Зодиак есть египетское изобретение. Животные не могли быть помещаемы на небо раньше, чем они обрели божественное значение на земле.

Все эти объяснения показывают, что почитание животных в Египте — довольно трудная проблема. Понимание облегчается той всеобщеймыслью, что мифология в целом покоится на самоотчуждении человека. Не ради них самих, я бы сказал, почитались животные, но как последнее проявление Тифона, которого египетское сознание придерживалось еще долго и который все еще препятствовал появлению чисто духовных богов. В Египте все животное царство было в известной мере освящено как изначально переплетенное с историей богов. Тот, кто убивал ибиса, ястреба или священного сокола (образ высшей духовности, видимо, благодаря могучей силе своего полета), — сам должен был поплатиться жизнью. Некоторых животных пестовали в храмах и, более того, в каждом доме, в каждой семье имелась священная птица, за которой тщательнейшим образом ухаживали и которую также и хоронили среди членов семьи. Всего этого нельзя понять никак иначе, чем предположив, что тот момент сознания,который выпал на долю египетского народа, сам был параллелен моменту образования животных в природе. Египетское сознание еще пребывало

вборьбе, т. е. стояло лишь на пути к человекоподобным богам. Этот путь обозначили для него животные, что по существу уже было нами показано. Кибела = переход от неорганической к органической эпохе, которая началась с того, что третья, духовная потенция присоединилась к другим, на чем и зиждется своеобразие египетского сознания. Тем не менее, чисто духовное не могло возникнуть тотчас же, ибо для этого необходимо предпослать полное угасание реального принципа, которое не происходит непосредственно, о чем и свидетельствует битва Осириса с Тифоном. Вмифологии ничто не взято из природы, но сам природный процесс повторился всознании

вкачестве теогонического. Существуют предпосылки, при которых о любой природной вещи можно сказать, что она есть модифицированный Бог. Это в особенности позволительно будет сказать о животных, в которых действительно уже представлено всеединство потенций,хотя и не в том последнем, все сплавляющем в одно единстве, которого они достигают лишь в человеке. Слепой принцип природы, который

всвоем вне-себя-бытии представляется как бессмысленный и недуховный, по мере

того как он вновь приводится к своему в-себе-бытию, к чистой возможности, — принимает духовные свойства; он предстает как в известноймере над собой властное — в свободных, произвольных движениях животных, как наделенное силой различения и различающего познания — в чувственных способностях представления животных. Ряд животных представляет переход реального бога как такового. Когда Бог умер, он продолжает жить в животных. Животные для египтянина — это содрогающиеся члены агонизирующего Тифона.Человек есть как дух, как над самим собой совершенно властный, воскресший Бог. Думаю, не станут возражать, что таким образом в известной мере происходит видимое оправдание идолатрии; ибо та высокая заповедь: Не сотвори себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли, — не противоречит тому теоретическому и научному положению, что природные вещи суть отображения (Scheinbilder) божественного: она лишь запрещает почитать их вместо Бога, не потому что они действительно представляют собой simulacra divinitatis, но поскольку недостойно человека поклоняться simulacrum божества, ему, который сам есть образ божества, призванный общаться с ним непосредственно и вступать с ним в сообщество.

Востальном, однако, нам приходится говорить о почитании, оказывавшемся

вЕгипте животным, с известным различением. Если священное животное содержалось в храме или в каком-либо доме, то это почитание относилось не к индивидууму, но к живущей и выражающейся в роде идее, т.е. моменту мифологического процесса. Это явствует из одного обстоятельства, которое в одной из позднейших научных экспедиций было отмечено несколькими французами, а именно,что, напр.,в захоронениях животных, где целыетуши, а в случаях с более крупными животными — их части — были мумифицированы совершенно так же, как и человеческие тела — чем признается, что каждое животное они рассматривали как вечноепонятие; ибо какая

еще иная причина могла заставить их поступать с телами животных так же, как и с человеческими? В таких захоронениях также отмечалось, что повсюду встречаются аналогичные, относящиеся к одному роду, словно бы подобранные по доверской (doverisch) системе, животные. Напр., Бубастис, согласно египетской мифологии, из страха перед Тифоном превратилась в кошку; кошка была проявлением Бубастис, так что теперь вблизи храмов Бубастис можно найти не только кошачьи мумии, но и трупы или части туш хищных зверей: львов, тигров, и т.д., относящихся к семейству кошачьих. Если Бубастис перед лицом Тифона спасается, приняв образ животного, то при этом, естественно, приходится вспомнить о первом явлении Бубастис в сознании. Первое явление в сознании всех этих богов является оспоренным. Бубастис, хотя она и представляет собой сознание уже преодоленного Тифона, все же является еще во время сражения, и здесь характерно и значимо то, что именно тому сознанию, которое словно бы первым замечает потенцию духа, — именно ему присваиваются и приписываются, именно с ним отождествляются хищные животные, так, что оно