Материал: Shelling_F_V_Filosofia_mifologii_Chast_vtoraya

и здесь же выяснилось,что к ним принадлежат именно те, которых в другом отношении мы имели причину назвать θεοις νοητοίς7.

Второй по древности божественный порядок, согласно Геродоту, состоит теперь из двенадцати богов, о которых мы не знаем ровным счетом ничего, кроме того что Геракл относится к их числу, а Осирис, т. е. Дионис, — нет; а значит, к этому числу точно не принадлежат также и очевидно современные Осирису боги. Как же нам следует определить этих двенадцать богов? Они уже помещены в число умопостигаемых (infra eos positi), однако же они не те, к которым относится Осирис. Что может быть, таким образом, естественнее, чем думать, что они являются богами непосредственного прошлого, непосредственно Осирису, Исиде и Гору предшествовавшей эпохи египетского сознания? Если Тифон,Осирис и Гор ознаменовывают собой тот момент египетского сознания, в который решалось, где данное сознание обретет свое место во всеобщем теогоническом движении, если египтянин становится собственно египтянином лишь с возникновением учения об Осирисе и Горе, то из этого вовсе не следует, что он не был причастен ко всеобщему мифологическому прошлому, что египетское сознание, закрепившись таким образом в этом моменте мифологического процесса, всецело утратило воспоминание о прежних моментах. Эти двенадцать богов, таким образом, суть те, чьим дальнейшим развитием и определением являются именно Тифон,Гор и Осирис. Какэллин (который в рамках мифологического процесса высказался лишь в самом его конце), завершая свою божественную систему, сохранил в своей теогонии тех богов, что населяли собой его прежнее сознание,в качестве моментов прошлого (отнюдь не имея при этом намерения останавливаться на них), — точно так же поступил и египтянин. Египетская мифология как таковая началась, следовательно, лишь в тот момент, который обозначен Тифоном, Осирисом и Гором; в этом смысле также и мы начали наше изложение именно с них, однако самим им в египетском сознании предшествовало некое прошлое в лице тех богов, которые также и в египетском сознании шли перед ними,хотя это сознание нерешилось в их пользу и не сделало на них остановки.

Здесь мы, по меньшей мере, не затруднимся назвать несколько имен из этого древнего мира богов, который в египетской мифологии представлен как только прошлое. Осирис и Исида — оба являются потомками египетских божеств, которых греки (напр., Плутарх) определяют как Кроноса и Рею. (Рея была супругой Кроноса в греческой мифологии.) Согласно же нашему изложению кронический момент был для египетского сознания непосредственным прошлым, и мы еще ранее показали, что египетский Тифон в действительности есть не что иное, как уже более определенный, ближайшим образом ограниченный Кронос, Кронос, в коего уже угодил луч высшего бога; и если египетское сознание в свое прошлое, до Тифона, помещает Кроноса, то не будет недостатка и в Геракле, и мы, вероятно, можем теперь с еще большей уверенностью предположить, что финикийскому и греческому Гераклу

Особенно важно то, что в соответствии с этим воззрением в египетскую мифологию приходит прошлое, благодаря которому находят свое объяснение некоторые получившие известность в последнее время факты. У нас египетская мифология исходит из того момента, где Тифон и Осирис суть один и тот же бог и не разделены как таковые, и поэтому исторически следует предположить некий позднейший момент, где тот и другой уже различаются как противоположности, мыслятся порознь. Если правда, что в прозвище отца Гесостриса знак Тифона чередуется со знаком Осириса, т.е. оба они рассматриваются как равные, если в прозвище Менопта (младшего брата и непосредственного преемника Гесостриса) Тифон и Осирис употребляются вместе, т.е. стоит не «Тифон» и не «Осирис», но «Тифон-Осирис» или «Сет-Осирис» (ибо Сет есть египетское имя для Тифона — Тифон, вероятно, является восточным именем= = рэк8: еврейское Ζ в других семитских диалектах превращается в простое Т; Зафон или Зафун может быть объяснен как сокрытый, или также как вселяющий ужас бог, Deus sinister; в имени Тифон, таким образом, уже заложена противоположность Осирису, оно является позднейшим, однако еще Плутарху известно его, вероятно, первоначальное имя — Сет, что подтверждается также и множеством новых исследований) — если, таким образом, кого-нибудь из Гесостридов называют возлюбленным Сета-Осириса, если в дворцовом храме Рамзеса именно Тифон (здесь он носит имя Nubi) изливает над царем жизнь и силу, если также в более ранних монументах Нефтис, кажется, еще всецело занимает место Исиды, если в памятниках героической эпохи имя Сета и даже его иероглиф (жираф) в позднейшие времена был, по-видимому, стерт, то в этом нет абсолютно ничего, что противоречило бы нашему изложению, которое, напротив, в этих фактах даже находит себе отчасти новое подтверждение.

Если, однако, из этого захотели бы сделать вывод, что потребовалась великая религиозная революция — для того чтобы низвергнуть Сета и его служителей (он, однако, даже во времена Плутарха не был свергнут в том смысле, чтобы ему перестали воздавать почести в виде храмовых жертвоприношений), провозгласить Тифона врагом Осириса и всех египетских богов, если бы на заднем плане захотели усмотреть ту идею, что религия Египта в свою наиболее темную, первоначальную эпоху представляла собой монотеизм, — то здесь я, конечно же, согласиться бы не смог. Напротив, я твердо придерживаюсь того мнения и рассматриваю как совершенно несомненный факт, что Осирис-Тифон был исходной точкой, базисом, основанием всей египетской мифологии и теологии, что может явствовать уже хотя бы из того замечания Геродота, что культ Осириса и Исиды был единственным общим для всех египтян. Ибо то, что образует основу религиозного развития, всегда представляет собой общее, высшее развитие, всегда является уделом лишь немногих, ведь религия Аммона, очевидно, не была общей религией для всего Египта. Вслед за эпохой материальных открытий и приобретений следует эпоха критики, в обязанность

которой входит повсюду исследовать возможность, напр., возможность того, чтобы на протяжении трех тысячелетий искусственная надпись — такая, как надпись иероглифическая — могла претерпеть столь незначительные изменения. Свою полную ценность хронологические и исторические изыскания новейшего времени смогут обрести лишь после того, как свое суждение выскажет критика, а именно — критика в лице великого критика наших дней, знаменитого Летронне.

Мы переходим теперь к последнему пункту, к объяснению египетского культа животных.

Бесспорно, во всей египетской религии более всего претит всем нашимпонятиям и чувствам та религиозная забота, которой египтяне окружают некоторых животных, а также совершенно или, по меньшей мере, отчасти животный облик некоторых египетских богов. Я говорю «отчасти»; ибо чаще всего одна лишь голова (т.е. умопостигающая часть) имеет форму головы шакала или птицы. Конечно,это для нас непостижимое явление, если мы не проделали весь путь сознания от самого начала до этой точки. Для египтянина животные не были тем, чем они являются для нас: он не исходил, например, из созерцания животных, обожествив их затем в соответствии с их полезностью или опасностью для человека и причиняемым ими вредом, как часто полагают; хотя, безусловно, это отношение полезности или вреда не могло быть исключено: напр., ибис появляется в Египте вместе с набирающим силу, разливающимся Нилом, истребляя затем змей и губительных для растений насекомых, которых всякий раз оставляет после себя паводок. Таким образом, это отношение ибиса, напр.,к периодическим разлитиям Нила, его регулярное появление, безусловно, было моментом в религиозном почитании, которое египтянин оказывал этой птице, однако означенные моменты не смогли бы породить самого этого почитания, если бы тот момент, через который проходил теогонический процесс в египетском сознании, не нес с собой такого положения вещей, при котором то божественное, которое прежде усматривалось, напр., в небесных светилах, стали видеть теперь в животных. Реальный (недуховный) принципдолжен был подвергнуться негации — т.е. унижению, материализации, для достижения духовного. Эти естественноисторические обстоятельства действовали, таким образом, лишь во взаимосвязи с религиозным настроением в Египте вообще, с его целостным воззрением на природные и божественные вещи — с тем воззрением, которое возникло у египтян под воздействием внутренней необходимости, а значит, в результате действия принципа, независимо от внешних естественноисторических фактов. Поскольку в самом периодическом подъеме и опускании уровня воды в Ниле египтянин усматривал лишь сцену, на которой перед его взором разыгрывалась ежегодно повторяющаяся история его богов, Тифона и Осириса, — то и все, что было связано с этой сценой, также должно было переплестись для него с его божественной историей. Особые свойства ибиса, возможно, послужили основой и могут также служить объяснением