Материал: Shelling_F_V_Filosofia_mifologii_Chast_vtoraya

но что он принадлежит также к восьми первым вообще. Если же теперь Геродот в том месте, которое мы до сих пор имели перед нашими глазами, хоть и в самых общих чертах, говорит о Пане как об одном из первых египетских богов, то в другом месте он говорит, что тот пользуется преимущественным почитанием в мендесинской области (mendesisches Gebiet), у мендесинцев*, а значит, также безусловно почитается как один из первых. Здесь я должен отметить, что вообще разделение Египта на отдельные области, называемые νομοί2, было религиозным в ничуть неменьшей, а может быть, даже и большей степени,чем политическим. Каждый такой ном, напр., почитал преимущественно одно животное, или, собственно, явившееся или всегда являющееся в облике определенного животного божество; случалось даже так, что животное, во всех других номах бывшее предметом религиозного отвращения — такое, как крокодил, — в одном конкретном пользовалось религиозным почитанием. Если мы представим себе то хаотическое состояние, в которое должно было быть приведено сознание, когда внезапно была разрушена преграда, до тех пор препятствовавшая возникновению божественного множества, если мы поразмыслим о том, что даже если, как мы, конечно, предполагаем, сознание каждого народа в целом было одним и тем же, т.е. в целом соответствовало одному и тому же моменту теогонического процесса, что несмотря на это все же не в каждой части народа сознание могло иметь вполне одно и то же отношение к одной и той же потенции, так что, напр., одна часть ощущала себя уже более свободной от привязанности к Тифону,

вто время как другая еще глубоко чувствовала в себе такую привязанность, — тот, кто сможет должным образом представить себе такое, поймет, что религия Египта никоим образом не могла выказывать той степени сплошного единообразия, которое скорее согласовывалось с прежним, еще более простым, принципом.Напротив, если это выражение всего лишь не желать воспринимать преувеличенно, то даже исторически очевидно, что каждая часть страны, каждый ном, в свою очередь, имел свою особую религию, свои собственные религиозные обычаи, свои предметы особого почитания — без того, однако, чтобы тем самым снималось единство религии

вцелом. Поэтому между двумя указанными местами Геродота нет никакого противоречия. Пан мог быть особой, как бы провинциальной формой представления одного из великих богов. С этим вполне согласуются полученные совсем иным путем результаты исследований Шамполлиона, который приводит доказательства, из коих следует, что Пан отнюдь не абсолютно приравнивался к Амуну, но лишь мыслился как Амун в определенной форме, в определенном образе и выражении, а именно — он считался Амуном в состоянии порождения, прокреирования (Proereiren), творения. Однако так мыслимый Амун есть Пта, о котором мы уже ранее сказали, что

Геродот, II, 46.

322 Вторая книга. Мифология

Паном) было проставлено имя Arun (так иероглифически пишется «Аммон»)*. Это очевидно свидетельствует о наступившей с течением времени реакции против культа Пана и подтверждает то предположение, что культ Пана представлял собой лишь вырождение культа Пта, который сам был всего лишь Аммоном, а именно — Аммоном в состоянии прокреации,творения. Лишь с приходом времени птолемеев иримских цезарей, т. е. в ту эпоху, когда человеческое сознание вообще вновь устремилось назад к древним религиям, храмы Амуна начали заново украшаться и обогащаться новыми творениями искусства.

Я, таким образом, считаю себя вправе предположить, что культ Пана в Египте следует рассматривать лишь как особую ветвь культа Пта, и что поэтому Пан никоим образом не было именем особого, отличающегося от трех великих главных богов, божества.

Однако же Геродот определенно говорит, что числом древнейших египетских богов было восемь.Отсюда, следовательно, явствует, что нам в любом случае придется добавить к числу великих богов также и других. Спрашивается, каких именно? Сперва, безусловно, должно следовать некое четвертое божество. Здесь нам необходимо подумать вот о чем. Между этими тремя образами — богом обращенности вовнутрь, сокровенности, богом экспансии и богом, возвращающимся изэкспансии в свое единство, — не существует никакой субстанциальной разницы; это всегда лишь один и тот же бог, который являет себя мысли в трех аспектах, в трех ракурсах. По своей субстанции во всех трех существует один и тот же бог, и он, следовательно, не мог определяться как нечто четвертое вне их, ибо он есть субстанция каждого из них. Напротив, однако, поскольку их отличие не являлось субстанциальным, но возможным лишь в понятии или в сознании, то такое — все же различающее их в субстанциальном единстве — сознание было отличным как от субстанции, так и от каждого из различаемых в отдельности, являя собой действительное четвертое, которое, будучи положено в самом боге как имманентный, присущий ему дух и одновременно возвышаясь над тремя формами, а также над субстанцией, — должно было быть определено как наиболее духовное божество. И это наиболее духовное действительно может быть найдено в образе, относительно которого не может быть сомнений в принадлежности к числу восьми высших богов, в египетском Гермесе — или, как называли его сами египтяне,Тоте, Тойте или Тауте, — в боге дискурсивного, т.е. аналитического и различающего мышления, боге не только субстанциального, но осознанного, т.е. одновременно вмещающего в себе большинство образов, единства бога.

Уилкинсон (Wilkinson), изучая древнейшие монументы, отмечает, что иероглифическое и фонетическое имя Амуна постоянно замещало собой другие имена, которые он уже не мог различить.

{Materia hierogl., p.4).

Гермес был единственным связующим элементом трех божественных образов, который мог быть представлен как некое четвертое, пребывающее вне субстанциального единства бога (каковое единство, однако, не могло мыслиться как отличное от трех указанных образов). Гермес был, как говорит Ямвлих, общим для всех жрецов богом: θεός άπασι τοις ίερεΰσι κοινός3, т.е. общим для всех сознанием; он был равен сознаниюэтих трех богов, будучи в качестве сознания = субстанции, которая есть их единство. Изуст Гермеса священники восприняли свою мудрость и свои священные книги. Он был историографом богов, основоположником и изобретателем членораздельного (articulirten) языка, грамматики, а тем самым — и учителем самого аналитического мышления, изобретателем письма, арифметики, астрономии, религиозного зодчества и теснейшим образом связанной с ним музыки, и даже врачебного искусства, которое в Египте также было уделом священников.Этот причисляемый к интеллигибельным богам Гермес носил имя Гермеса Высочайшего и Трижды Величайшего (Έρμης τριςμέγιστος4), как его, очевидно, из уст самих египетских священников, называет позднейший автор известных герметических книг. Это обозначение его как Трижды Величайшего есть еще одно, новое доказательство верности нашего воззрения. Трижды Высочайший означает, что он трижды полагает и постигает высшего бога, поскольку он есть единственный элемент, все еще связующий даже и эту высшую умопостигаемую тройственность, есть всем им присущее высшее сознание, которое также и в различных как таковых удерживает абсолютное, т.е. субстанциальное единство Бога, и которое, наоборот, мысля единство, тем не менее различает эти три образа.

Было бы, безусловно, не лишним сделать несколько замечаний также и об упомянутых герметических книгах. То,что египетские священникиобладали священными книгами и равно являлись владельцами всей мудрости вообще, можно доказать уже из Геродота, которому из этих книг они читали по меньшей мере исторические повествования . Существующие теперь под этим именем книги, безусловно, имеют уже христианское происхождение, и содержание их наполнено множеством даже откровенно гностических и иных идей той философии, что родилась в Александрии из слияния древней зороастрийской, египетской и восточной мудрости вообще с греческой наукой. Это отнюдь не мешает с известной осторожностью принимать их, — наряду с писаниями одного из позднейших неоплатоников, Ямвлиха, — в качестве фактов, однако необходимо остерегаться считать (как это произошло в Германии, а теперь происходит и со стороны французских писателей) ту философию, которую они привносят в египетские идеи, истинным объяснением этих идей. Ибо их философия никоим образом не поднимается выше понятия позднейших систем

Также и Плутарх, как мы видели, говорит о τοις σοφωτέροις των ιερέων (наимудрейших из жрецов) (греч.).