Материал: Shelling_F_V_Filosofia_mifologii_Chast_vtoraya

времени. Однако не одно лишь внешнее, но внутреннее величие этих монументов производит глубочайшее впечатление. Если отдаться ощущению пропорций и духовному выражению этого целого, то возникает чувство, что в этой до жути доходящей серьезности, в этом словно бы выводящем наш дух за его пределы величии отношений — выказывается истинное величие того божества, которому здесь воздавались почести, что здесь поклонялись не какому-то обычному мифологическому божеству, но действительно высшей сущности. Это то, что касается Амуна.

Второй образ, в котором представляется один бог, есть бог в моментэкспансии, разделения, напряжения потенций, бог в его демиургичесом распространении, где он, однако, одновременно удерживает напряженные потенции вместе и в единстве. Этот второй из умопостигаемых богов есть в египетской системе Пта (Phtha) (y греков Птах (Phthas), однако это только греческое окончание, что явствует из написания имени в греческом переводе надписи на розетке). Имя, которое ему постоянно дают греки и которым называет его еще Геродот, есть Гефест; ибо именно Гефестом он представлялся грекам благодаря своему демиургическому качеству. Гефест также и в греческих представлениях считается демиургической потенцией. Именно он в строгом принуждении не позволяет разойтись порознь борющимся потенциям и удерживает вселенную в единстве. Однако Геродот, по всей видимости, решил сравнить Пта с греческим Гефестом, созерцая изображение самого Пта. Он увидел это изображение в храме бога в Мемфисе и упоминает его там, где ведет рассказ онеистовом разрушении персидским царем Камбисом (Kambyses) египетских святилищ (завоевание Камбиса впервые нарушило счастье столь многие годы до этого существовавшего замкнуто египетского народа; Камбис, будучи приверженцем персидского забизма и безобразно почитаемых божеств, воспылал фанатической яростью против изображений египетских богов); так вот, здесь* Геродот говорит, что Камбис вошел в храм Пта и разразился громким смехом, глядя на его скульптуру. Она, по его мнению, напоминала финикийские патеки (Patäken), изображения богов-храните- лей, которые финикийцыобычно помещали в носовой части своих судов, а если бы он никогда не видел этих последних, добавил он,то сказал бы, что она [представляет собой] πυγμαίου ανδρός μίμησις15. изображение человека-карлика. Среди прочего на одном из фризов храма в Эдфу, который можно видеть в «Description de l'Egypte», а также у Крейцера в сопровождающих его труд иллюстрациях, — на нем можно увидеть такое изображение Пта, которое Крейцер очевидно неверно объясняет как Тифона, Гирт (Hirt) же гораздо более правильно истолковывает как изображение египетского демиурга, которое одутловатостью, припухлостью черт лица, а также нижней части туловища при относительно малой высоте могло породить у Камбиса

Геродот, III, 37.

впечатление карлика и вызвать смех. Что же, теперь, касается причины столь странного сложения египетского демиурга, то оно весьма просто может быть объяснено тем, что бог, который удерживает вместе мировые силы, уже устремившиеся к расхождению потенции, попросту не может выглядеть иначе. То, что демиург все еще сдерживает в себе, есть первый turgor vitalis16, если позволить себе употребить это физическое выражение, тургор (Turgor), само напряжение мировых сил, которое находит свое выражение в тургесценции самого бога. И таким образом, теперь это засвидетельствованное Геродотом видимое телосложение египетского Пта, в свою очередь, служит доказательством правильности того объяснения, что Пта есть Бог в своем распространении, в напряжении демиургических потенций, одним словом, — Бог в момент творения. Это то, что следует сказать о втором лице (Gestalt).

Третье лицо теперь есть вернувшийся из напряжения и противопоставления потенций в первоначальное единство Бог, Бог — теперь уже не только сущностного (каким оно было положено в Амуне), но осуществленного единства. Далее, у нас есть и третье имя. Третий, кого называют в числе этих интеллигибельных богов, есть Κνήφ17 (это форма, которую употребляют для него Плутарх и Евсевий), а также Кнубис, Кумис, а у одного автора встречается также и Энеф. В том, что это лишь разные формы одного и того же имени,нет никакого сомнения.В некоторых местах, однако, а также в некоторых надписях, Кнеф кажется лишь другим именем Амуна. Так, напр., Плутарх говорит о жителях фиванской области: «Им неизвестны смертные боги, но они знают того, кого называют Кнефом, который не был рожден (άγέννητος18)

иникогда не умирает»*. Я привожу эти слова, поскольку они наряду с прочим служат доказательством того, что мы совершенно верно и в соответствии с истинной идеей объяснили тех богов, к числу которых относится Амун или Кнеф, — как иной вид или порядок богов, нежели тот, к которому все еще принадлежат Осирис, Тифон или даже Гор. Все мифологические боги суть действительно ставшие боги, θεοί γεννητοί19, эти же высшие, умопостигаемые, суть вечные, неставшие (ungewordene)

инерожденные (ungezeugte), точно так же как, наоборот, нерожденный бог, каким называют Кнефа,равно могут быть постигаемы лишь в чистом рассудке; они не могут, подобно другим, мифологическим богам, быть порожденными2® для сознания в результате процесса. Нерожденный бог есть, таким образом, в себе самом также

иумопостигаемый. В иероглифических письменах Энубис вместо фонетического — или, как его называет Шамполлион,звукового — знака обозначается также и в виде барана, который в основном считается символом Амуна. Другим известным символом Кнефаявляется безвредная для человека змея; согласно Геродоту *, она же явля-

ется священным символом Зевса Фиванского, т. е. Амуна, и более того, такая змея

Об Исиде и Осирисе, 21. Геродот, II,с. 74.

была дана вместе с Амуном и в той же мере являла собой прорыв за пределы мифологические, в какой она возвышалась над домифологической религией (забизмом), должна была словно бы одним могучим натиском вывести египетский народ за пределы его естественных границ, после того как он ограничился и обособился в себе самом, избавившись от всех чужеродных элементов, что произошло еще в эпоху Гесостриса. Ибо,согласно в высшей степени достопримечательному сообщению,которое сохранил для нас Иосиф (Josephus) в своих книгах против Апиона, около 1800 года до Р.Х. через Истм Суэцкий в нижний Египет вторглись арабские орды, кочевники, носившие имя Гиксосов, которым удалось дойти до самого Мемфиса и которые продержались здесь — по одним, более ранним подсчетам, — более 200 лет, по другим же, позднейшим, якобы хронологическим, данным, — даже 900 лет, основав собственную династию, не зависимую от египетской, продолжавшейся в Фивах. Что бы теперь мы ни думали о строго исторической истинности таких преданий, в любом случае эти гиксосы были кочевниками, почитателями материальных богов, звездопоклонниками,точно так же как они были теми, кто основал

внижнем Египте город Солнца, Гелиополис. Изгнание гиксосов из Египта — полное выдворение всех препятствующих развитию Египта элементов — фиванской династией было, по всей видимости, либо одновременным этому высшему религиозному развитию египетского сознания,либо непосредственно за ним следовало. Лишь после этого изгнания Египет смог полностью укрепиться в самом себе и как бы сконституироваться. Многие из прежних толкователей под этими арабскими пастухами, которые овладели нижним Египтом, понимали самих детей Иакова, которые во времена Иосифа пришли в Египет со своими стадами. Однако гораздо более вероятно, что именно господство гиксосов в нижнем Египте обеспечило израэлитам вход

вЕгипет, где они также продолжали жить как кочевники. Ибо при том отвращении

ккочевой жизни и ко всем неземледельческим народам, которое составляет главную черту в египетском характере, нелегко представить себе, чтобы какой-нибудь фараон пустил их в свою страну. (Именнодочь жреца в Оне (On),т. е. в Гелиополисе дает египетский царь в жены Иосифу*.) Напротив, они именно поэтому должны были терпеть преследование и угнетение со стороны фиванских царей, победителей гиксосов. На такое изменение обстоятельств указывается во второй книге Моисея, где сказано: «В Египте восстал новый царь, который не знал Иосифа». Похоже, были сделаны попытки принудить их к работам по строительству городов, чтобы отучить их от кочевой жизни. Определенно сказано: дети Израиля были мерзостью для египтян (в точности то же самое выражение использует Геродот, когда говорит об отвращении египтян к пастухам), и они с жестокостью принуждали сынов Израилевых

* Быт. 41,45.