Материал: Shelling_F_V_Filosofia_mifologii_Chast_vtoraya

называемыми пастушескими племенами, в городе Солнца и лишь оттуда был приведен в Мемфис. Отсюда, равно как и из самого основания собственного города, видимо, следует, что также и гиксосы уже не были чистыми кочевниками, что значит, они вообще были лишь племенами иного происхождения, которые следовали отличному от египетского религиозному направлению. Также и израэлиты, по-видимому, по меньшей мере в последнее время своего пребывания в Египте уже не представляли собой чистых кочевников, но, хоть и оставались пастухами, все же были близки к тому, чтобы присоединиться к земледельческим племенам и гражданскому устроению Египта; ибо воспрепятствовать этому, видимо, и было главным намерением их вывода из Египта, поскольку даже и после него они еще в течение сорока лет пребывали в пустыне, т.е. в состоянии кочевников — очевидно, с целью предохранить их от идолатрии и вновь приучить к чистой вере, а также дать привыкнуть к обычаям кочевников, которые были почти забыты ими в Египте.

Если вы не являетесь любителем популярных астрономических истолкований, согласно которым, напр., бык есть Солнце в знаке весны, то быка вообще можно рассматривать лишь как символ дикой, однако высшей силой укрощаемой и укрощенной природы, как символ перехода от дикой, бурной жизни древней поры к сдержанности и законности, берущих свое начало от земледелия — как символ, следовательно, также и перехода от кочевой жизни к земледельческому состоянию. Ибо, наверно, мне нет необходимости говорить, что не дикий бык, но одомашненный, уже начавший свою службу человеку и подчиняющийся ему, — именно такой бык носит имя Апис. И таким образом я считаю, что культ Аписа следует приписать особому религиозному направлению в одной части Египта, направлению, след которого невозможно было стереть и которое поэтому упомянутым искусственным образом было связано с учением об Осирисе, когда священный бык из Гелиополиса был привезен в Мемфис и позднее был объяснен как одушевленный образ (εικών έμψυχος10) Осириса, тем более, что Осирис был основоположником земледелия*. Образ Осириса усматривался и почитался в быке, употреблявшемся для служения человеку, для земледелия.

Ср.: Плутарх. Греческие вопросы,36.

ДВАДЦАТАЯ ЛЕКЦИЯ

Начиная с египетской мифологии, мы, как уже ранее было отмечено, впервые вступили в область завершенных1 мифологий, т. е. таких, в которых достигнута совокупность всех потенций. Эти завершенные мифологии, поскольку они имеют между собой именно то общее, что являются завершенными, в силу этого являются также и параллельнымидруг другу, и наш следующий вопрос должен быть, следовательно, о том, каким образом среди них может мыслиться еще и последовательность. Поскольку же теперь среди этих завершенных мифологий первое место предварительно уже отдано египетской мифологии, мы, тем самым, уже сталкиваемся с очень могучим предрассудком, который сформировался на протяжении последних 40 лет и наконец обрел статус почти бесспорной истины, а именно — с мнением, что, напротив, индусское богоучение содержит в себе первоначальную систему всех мифологий: систему, которая в других богоучениях подверглась расщеплению. Вследствие этой предпосылки, которая сумела войти даже в школьные учебники, индийский народ должен был рассматриваться как некий пра-народ (Urvolk), который, уже не стесняясь, называют предшественником не только египтян и финикийцев, но и ассирийцев, персов, мидийцев (Meder) и даже евреев. Ибо и так называемая мифология сотворения мира, рая и изгнания из него — даже эти так называемые мифы стали выводиться из индусской традиции. В частности, священные книги индусов — Веды — стали рассматриваться как первоначальный источник всей позднейшей мудрости, религии и науки. Веды, как мы сможем увидеть впоследствии, представляют собой некоторым образом ученое собрание сочинений и композиций, среди которых находятся отдельные, выказывающие очень большую древность, однако именно они и имеют бесспорно доиндусское происхождение. В качестве частей человечества все народы, конечно же, имеют равновеликое прошлое. Также и та часть человечества, которая позднее разрешилась в индусский народ и заявила о себе как таковой,первоначально пребывала в составе общего человечества, и как таковая, как часть общего человечества, она, конечно же, своим прошлым уходит в очень глубокую древность. Однако ведь история индуса как такового начинается лишь с той точки, где он определяет себя как индуса. А эта точка, бесспорно и несомненно, обозначена, с одной

стороны — его языком, а с другой — его мифологией. Далее, все знатоки санскрита согласны между собой в том, что этот язык по своему грамматическому развитию непосредственно примыкает к греческому, и в качестве непосредственных предшественников греков индусы представляются также и в своей мифологии. Какойсмысл тогда может иметь попытка мыслить себе Индию как изначальную страну культуры, религиозных идей и, в частности, всех мифологий? Безусловно, что первое знакомство с формами и идеями индусской мифологии, к которому дало повод английское владычество над полуостровом и основание Азиатской Академии в Калькутте, произвело известное удивление, которое сразу же повлекло за собой самые преувеличенные надежды. Многие прониклись представлением о том, что в Индии можно найти ничуть не меньше, чем истинный источник, первое возникновение древнейших систем, что-то вроде первого звена целой цепи религиозных и философских мнений, получивших распространение по всей Земле, первоначальный смысл которых надеялись отыскать здесь с тем большей уверенностью, что здесь действительно приходилось иметь дело не с одними лишь фрагментами давно ушедшей литературы или искусства также исчезнувшего народа, как в случае с египтянами, финикийцами или персами, но с народом, который в качестве нации дожил до наших дней, чьи книги, даже самые древние, сохранились в неприкосновенности; причем одновременно можно было иметь и то преимущество, что во все еще существующей нации можно было отыскать живых учителей, о которых можно было предполагать, что они окажутся способны объяснить не только язык, но также и научное содержание этих книг. Против этого первого энтузиазма было бессильно более трезвое рассуждение, принимавшее во внимание, что такая многосложная система, как индусская мифология, религия и философия — никак не может быть изначальной,простой,исконной. Индия просто должна была быть колыбелью всех религий и культур, и более того — колыбелью самого человеческого рода.

Особому стечению обстоятельств было угодно, чтобы почти в то же самое время, когда знания об Индии, полученные благодаря стараниям англичан, стали пробуждать к себе всеобщее внимание, Египет также несколько выступил из темноты трудами французской экспедиции. Не могло не случиться так, чтобы осознание известного родства между египетским и индусским образованием не повело к предположению исторической взаимосвязи, материального идейного сообщения между двумя народами; при этом, правда, находили, что переход египетского образования в Индию менее вероятен. Идействительно, насколько мы осведомлены об индусских священниках, они пытались распространять свои религиозные и мистические идеи с ревностью, сравнимой с ревностью христианских миссионеров. Поэтому нашли, скорее, подходящим рассматривать более замкнутый Египет как духовную колонию Индии, нежели, наоборот — считать, что египетские идеи пришли на Восток; итак, либо египетские жрецы должны были прийти в Индию, изучить там систему Вед

(о которой до недавних пор имелись лишь весьма неясные представления), или, еще лучше, колония индусских жрецов должна была путешествовать через Аравийский залив, и некоторые считали даже, что могут указать их маршрут, который должен был обозначаться памятниками религиозной, указывающей одновременно на Египет и Индию, архитектуры. Это мнение высказывалось преимущественно Геереном (Heeren). Заслугой новейшей экспедиции является то, что это представление о культуре, распространившейся из Эфиопии в Египет, теперь для каждого опровергнуто. Однако после всего этого могло бы показаться дерзостью, что мы сравниваем относительный возраст разных мифологий и при этом столь определенно высказываем суждение в пользу значительно большей древности египетской. Если, однако, естествоиспытателю не возбраняется его стремление определять относительный возраст различных, а подчас даже однородных образований, и эти его попытки отнюдь не истолковываются как дерзость, то такое право, несомненно, должно быть признано также и за исследователем древности. Об эпохе первого возникновения мифологических систем имеется столь же мало письменных свидетельств, как об эпохах первого образования Земли. Однако она сама представляет собой свой собственный памятник и непогрешимый документ своей собственной истории; и как здесь творящая деятельность не покинула ни одной точки своего долгого пути, не обозначив ее прежде отчетливыми следами и неразрушимыми памятниками, — точно так же и правильно понятая мифология есть самая надежная путеводная нить собственной истории, и если уж мы однажды открыли в ней такую нить, то, безусловно, безо всякой дерзости можно определять, какая мифология принадлежит ранней, а какая — позднейшей формации. При этом, может быть, совершенно не обязательно даже оговаривать различие в больших цифрах, а может быть — и какое бы то ни было различие в цифрах вообще. По внутреннему моменту, по моменту развития позднейшая мифология могла бы поэтому быть внешне одновременной или почти одновременной с более ранней.

Если бы в какой-либо точке нашего на всем своем протяжении закономерного изложения нам сделалась очевидной необходимость некой мифологии, чьи главные черты мы узнали бы в мифологии индусской, мы бы указали ей это место. Однако ни одной такой черты не нашлось. И все же то, что она родственна египетской, видно с первого взгляда. Но это родство лежит слишком глубоко и связано со слишком очевидными различиями, чтобы его можно было объяснить одной лишь внешней взаимосвязью; впрочем, не требуется никакой внешней связи, для того чтобы понять это родство. Материал, который в каждом из этих богоучений получил своеобразную организацию, был дан тому и другому богоучению их общим прошлым; в основе того и другого лежат одни и те же элементы; пребывая в аналогичном моменте, оба они должны, даже если внешне они и не зависят друг от друга, порождать сходное и родственное.

Однако речь прежде всего идет о том, чтобы отыскать научный переход от египетской мифологии к следующей, какова бы она ни была. А для этой цели будет необходимо бросить последний взгляд на собственно характерное и отличительное в египетской мифологии.

Во всем мифологическом процессе важно, чтобы сущностно богополагающее сознания стало богополагающим actu и осознанно.Для этой цели именно тот принцип, который является богополагающим лишь в качестве потенции, должнен выступить е statu potentiae, подняться до акта, причем он, будучи положен вне себя самого, сперва выступает как богоупраздняющий. Actu же, сознательно богополагающим он, однако, становится только тогда, когда второй процесс вновь приводит его к сущности, к потенции. Заметьте хорошо, к потенции: следовательно, не об уничтожении этого принципа идет речь; хоть борьба и должна обостриться до предела, однако смыслом этой борьбы не может быть уничтожение самого принципа. Если, таким образом, мы и говорим о его смерти или умирании, то тем самым отнюдь не имеется в виду, что он везде прекращает свое бытие, но лишь — что он перестает быть тем, чем является теперь; перестает быть вне себя сущим, от самого себя отчужденным. Однако для того чтобы он не перестал существовать вообще, чтобы он мог спастись, отступая из этого внешнего бытия во внутреннее, чтобы, пережив свое внешнее бытие, он смог затем продолжать быть сущностно, как сущности, для этого необходимо, чтобы сознание удерживалоего со всей силой, продолжало осознавать себя как противящееся, но никак не отказалось бы от борьбы, согласившись на поражение. Первое происходит в египетском сознании, чью глубокую приверженность реальному принципу мы могли наблюдать в столь многих характерных чертах. Именно в ней заключено основание высокой духовности египетского сознания. Ибо именно этот противящийся, реальный принцип в конечном итоге опосредует рождение истинно духовного сознания. Чем отчаяннее борьба сознания за этого реального бога, в котором оно действительно имеет подлинное основание (вы знаете, что я называю основанием) всего божества, а равно своей собственной духовности, тем крепче должно сознание — будучи все же преодолено высшей потенцией и вынуждено отказаться от реального бога как такового — придерживаться его как духовного.

Плутарх определенно приводит как таковой принцип египетской теологии, — который сам по себе уже показывает, в какую глубину сознания она проникает, — являющийся также и главным учением египетской мифологии;он состоит в том, что тифоническое начало не упраздняется совершенно, что оно преодолевается, однако отнюдь не должно уничтожаться. «Совершенный и завершенный Бог — вы знаете, что этим предикатом обозначается Гор, как дух положенный бог — этот Бог, — говорит Плутарх, — не упразднил Тифона совершенно, но лишь ослабил жестокость