Материал: Shelling_F_V_Filosofia_mifologii_Chast_vtoraya

ее порядку и рассудку, подчинила противящуюся правилу и форме. Ни одно из этих воззрений не может быть опровергнуто из одного лишь понятия высшей причины; еще менее, если бы мы под «высшей» причиной захотели понимать совершенно исключающую всякое совместное действие, — еще менее можно было бы доказать высшую причину в «этом» смысле из взгляда на сам мир, который, напротив, с очевидностью повсюду выказывает нам два независимых в своем действии друг от друга принципа, из которых один предстает противящимся всякой форме и образу, другой же всегда вновь стремится привести все к пределу и мере; однако происходит ли один из этих принципов,а именно худший в нашем представлении, от лучшего (что в любом случае трудно было бы объяснить), или происходят они оба от некоего высшего, или оба они от века существовали независимо друг от друга, — об этом, по меньшей мере, не может свидетельствовать мир. Однако если допустить, что из взгляда намир, из которого единственно ведь можно было бы делать выводы о причине, если допустить, что из него можно было бы сделать вполне убедительное заключение об «абсолютном», не допускающем вообще никакого содействия, единстве первой причины, то даже и тогда эта первая причина, или Бог, была бы все же лишь, как принято говорить, фактически, ipso actu7, единственной, но никак не по своей природе. Теологи же называют единственность Бога единственностью по «природе» или по сущности, так что, собственно, не просто кроме него «нет» никакого иного Бога, как они обычно выражаются, но «не может» быть никакого,что для Бога по его природе невозможно иметь ничего вне себя — ни того, что было бы равно ему, ни ему неравного*.

Похоже, что до сих пор при выведении понятия монотеизма думали всегда лишь о собственно политеизме. Однако только что приведенная система не может рассматриваться как прямая противоположность «монотеизму», ибо она по существу не есть политеизм. Нельзя сказать, чтобы это учение непосредственно противоречило учению о едином Боге; ибо также и для нее «тот» Бог, которого она называет благим, все же по существу есть единственный истинный Бог, другой же есть не-Бог, ложный, неистинный Бог. И, тем не менее, мы рассматриваем эту систему как ложную,

Deus autem est unicus non modo actu ipso, ut tamen plures Dii essent possibiles, sed quia contrarium ne fieri quidem potest. Unde patet (ut hoc obiter moneam) hanc unitatem non debere probari ex sufficientia unius Dei; ostenderet haec ratio, non opus esse, ut actu ipso plus quam unus existât Deus, non vero

plurium possibilitatem refellit, utpote quae, si cetera essent paria, tamen locum habere posset. — (Бог же единственен не только самим фактом, ибо таким образом многие Боги были бы возможны, но так как противоположное (т.е. в данном случае множество богов. — Прим. ред.) не может возникнуть. Откуда явствует (замечу мимоходом), что эта единственность не должна выводиться из одной только достаточности Бога; таковое рассуждение привело бы к заключению, что всего лишь нет нужды в том, чтобы самим фактом существовал более чем один Бог, не отвергая при этом самую возможность существования многих [Богов], ибо она могла бы, при определенных условиях, иметь место.) (лат.) — Weissmann. Institt. Theol., p. 198.

противоположную «истинной» религии систему. Ибо истинный Бог дуалистической системы есть собственно лишь случайно истинный, равно как лишь случайно он называется «благим». Поскольку другой, который в системе двух принципов рассматривается как принцип или причина зла, имеет предположительно совершенно равную силу с первым, а следовательно, совершенно равные основания и права на то чтобы быть, т.е. выражать себя и действовать, окружать себя бытием, творить для себя бытие, царство; таким образом, он имеет с первым совершенно одинаковое право называть злом то, что противоположно ему и что препятствует ему в «его» бытии, что оспаривает его бытие и подвергает его нападкам — для него зло есть то, что для нас, живущих в творении первого Бога, есть благо, и наоборот, добро для него есть то, что для нас есть зло: все зависит лишь от точки зрения; поэтому непостижимо, каким образом новейший писатель (Фридрих Шлегель) мог настолько увлечься борьбой против системы пантеизма и восхвалять и представлять как лучшую систему дуализма — лишь потому, что она утверждает вечное различие добра и зла в качестве абсолютного. Мы только что наблюдали совершенно обратное, т.е. что как раз именно дуализм превращает эту противоположность во всего лишь относительную, которая всякий раз устанавливается лишь с частичной, т.е. партийной (partaisch)8, точки зрения. Если поэтому дуализм, который не может быть обойден

вполном перечислении возможных религиозных систем — это известный факт, что

вцелом взаимодополняющих и к одному предмету относящихся понятий ни одно отдельное не может получить полного определения без других — при этом рассмотрении или упоминании дуализма, кстати, вполне может оставаться открытым вопрос о том, существовала ли когда-либо данная система исторически, в частности, вполне может оставаться открытым вопрос о том, действительно ли парсийский дуализм в своем возникновении мыслился как именно дуализм; достаточно того, что дуализм как отличная от политеизма и монотеизма система занимает особое место среди возможных религиозных систем — если, таким образом, эта система с одной стороны есть бесспорно ложная и непригодная, с другой же, тем не менее, она не является непосредственно или прямо противоположной монотеизму, то она должна находиться в противоположности с «другим» понятием, однако с таким, которое требуется для истинной системы, т.е. для монотеизма, которое, следовательно, уже предполагается самим монотеизмом. Ибо истинное понятие везде и всюду есть последнее, окончательное и наиболее полное, то, к которому «переходят», но которое, однако, именно поэтому должно иметь и исходную точку. Этой же исходной точкой для монотеизма не может быть ничто другое, кроме только теизма, и мы поэтому совершенно правильно определим отношение, если скажем: политеизм противоположен монотеизму, дуализм же — уже просто теизму. Что же теперь следует понимать под просто теизмом в его отличии от монотеизма, — это будет пояснено следующим наблюдением, к которому мы теперь и переходим.

Формула, в которой обычно выражается монотеизм, является пустой, тавтологичной. Это было нашим первым замечанием. Она, однако, также является: 2) чисто иллюзорной. Ибо на той точке зрения, где теологи говорят о единственности Бога, должен, если мы слышим, что кроме него нет «никакого иного Бога», вполне естественно возникнуть вопрос, существует ли вообще «нечто кроме» него. На этот вопрос теологи также могут ответить лишь отрицательно. Ибо они сами причисляют единство или единственность к тем качествам, которые свойственны Богу «до» всякого «деяния», до всякого акта, mera natura. На этой точке зрения они, таким образом, сами должны сказать, что не существует ничего кроме Бога, ибо всякое внебожественное бытие они выводят лишь из свободной причинности Бога (ибо ведь все, что «до» всякого акта существовало бы «вне» Бога, как независимо от него наличествующее, должно было быть в «равной» степени изначальным и тем самым вообще эквиполентным9, так что — также и по этой причине — положение «нет иного Бога кроме Бога» на данной точке зрения могло означать лишь: нет ничего вне его). Если же теперь вне Бога нет не только иного Бога, но и вообще ничего, то таким образом Бог есть не только единственный Бог,но и вообще абсолютно Единственный (только о μόνος, но не о μόνος θεός10). Если здесь должно отрицаться не существование иного Бога, но «всякое» существование «вообще», то речь также идет не о единственности Бога «как такового», но об абсолютной единственности Бога*. Для того, однако, чтобы создать видимость, будто бы то, что есть всего лишь абсолютная единственность, было единственностью Бога как такового, они присовокупляют это «никакого иного Бога» и, тем самым, запутываются в тавтологии или попросту излишнем заверении.

Теологи (под которыми я разумею не всегда только тех, кого принято так называть, но также и философов, которые занимаются спекулятивной теологией) по существу не знают никакой иной единственности, кроме той, которую я высказываю, уже произнося слово «Бог» (не «некоторый бог» (ein Gott)). Если же спросят о смысле этой абсолютной единственности, или спросят, почему Бог есть Бог, а не некоторый бог, то на это я не вправе снова ответить «потому что кроме него нет никакого иного», ибо, тем самым, я сделал бы лишь оборот по кругу; таким образом, то, что он есть Бог, должно основываться не на том, что кроме него нет никакого иного Бога, но на том, что вне его нет «ничего» (что, правда, также еще никак не объясняет, чем является он сам). В свою очередь, посредством того, что кроме него нет ничего, я вновь и вновь прихожу лишь к понятию «Бога» или абсолютно Единственного, но никак не к понятию единственного Бога. Таким образом, вполне возможно

К этому (к тому, что нет ничего вне Бога) ведут также и те доказательства в пользу единственности, которые теологи выводят из природы Божества, напр., доказательство, выводимое из бесконечности; они доказывают слишком много; они доказывают не только, что кроме Бога не может быть иного Бога, но также и то, что кроме него нет ничего совершенно.

было бы придать обычному выражению форму, в которой онодействительно имело бы «некоторый» смысл и,тем самым, избежать обычной тавтологии. А именно, следовало бы сформулировать положение не так,что есть «один» Бог,кроме которого могли бы существовать еще один или несколько иных, — но лишь Бог;однакопри этом выражении одновременно было бы также очевидно, что положение содержит

всебе неболее, чемпрежнее «Бог Есть»; было быочевидно, что предложение ничего не говорит о Боге, новсего лишь повторяет само понятие «Бога»; т.е. таким образом было бы очевидно, что положение содержит в себе не монотеизм, но именно один лишь теизм. Длятого чтобы выразить содержание этого положения: «Существует — не один Бог,кроме которого могли бы существовать один или несколько иных богов, но — лишь Бог», — чтобы выразить содержание этого положения, вполне достаточно было бы слова «теизм», сложносоставное же «монотеизм» было бы здесь совершенно излишним*. Отсюда явствует, что традиционное объяснение понятия монотеизма, будучи приведено к своему истинному значению, т.е. освобождено от только кажущегося, собственно лишь тавтологического, — содержит в себе лишь теизм, но никак не монотеизм. Это весьма важное и большое отличие. Несмотряна это, я нехотел быутверждать, что неможет существовать таких людей, которыевыразили бы свою полную удовлетворенность указанным положением и придерживались бы того мнения, что в теологии нет необходимости в чем-либо ином, так как вполне достаточно именно одного лишь теизма, и особое понятие, именуемое монотеизмом, есть совершенное излишество. Правда, в прежние времена понятие теизма было ненасамом хорошем счету, иесли о ком-либо говорили: онтолько теист, то это означало почти что:он атеист, т.е. тот,ктоутверждает не «истинного» Бога, но вместо него всего лишь какой-то фантом или simulacrum11 истинного Бога. Однакоэто неприятное побочное значение, которое обычно было связано со словом «теизм»,

вновейшее время было полностью утрачено, причем утрачено не только оносамо, но даже и самое о немвоспоминание**. Правда, похоже, что в христианском вероучении едва ли можно обойтись без понятия монотеизма и что уже поэтому придется

Шлеермахер хорошо видит истинное положение вещей, когда говорит (christl. Glaube 1. Th.S. 306), что единство Бога столь же мало могло бы быть доказано, сколь и его бытие, а это означает, что оно содержит в себе не более, чем только теизм.

Можно было бы спросить: каким образом теизм может быть равен атеизму? Ответ: нельзя говорить о Боге вообще,когда действительно говоришь о Боге. Тот,кто говорит о Боге вообще, говорит не об истинном Боге, а следовательно — о чем-то ином, к чему онотносит имя Бога. Еготеизм, таким образом, равен атеизму, беря это слово в негативном смысле. Одно лишь понятие Бог, θεός, само по себе является пустым, представляет собой одно лишь слово; чтобы говорить о действительном Боге, который не есть только θεός, но,как различают сами греки, ό θεός, определенный Бог, необходимо добавление определения. Ибоведь также не говорят: θεός есть единый, но ό θεός εις έστιν — сей бог есть единый (греч.).

сохранить прежнее тавтологическое понятие.Нужда в этом понятии будетвозникать, по меньшей мере, там, где необходимо будет упомянуть о различии между христианством и язычеством, — упоминание, которое вряд ли может быть обойдено стороной. Однако даже и «это» — при тех воззрениях относительно значения политеизма, которые до сей поры были настолько всеобще утвердившимися, — не будет столь уж и необходимо. Ибо ведь очень просто сказать: монотеизм первоначально имел смысл и значение лишь относительно политеизма и в качестве его противоположности. Однако, после того как для нас исчезла всякая опасность и всякая возможность многобожия, ничто уже не мешает предать забвению монотеизм как особое понятие, что давно уже и происходит при всеобщем молчаливом попустительстве; ничто не мешает тому, чтобы тавтологическое и по существу являющееся плеоназмом выражение «единственный Бог» растворилось бы в более высоком и общем — в понятии Бога, не требующем никаких дополнений. Ибо собственно существуют лишь теисты и атеисты. Теистами являются, прежде всего, иудеи, от которых берет свое начало наша вера, затем мы, христиане, и магометане, происшедшие от тех и других. Политеизма, собственно, не существует вообще. Так называемые боги язычников лишь случайно получили религиозное значение и сами по себе суть не боги, а, напр.,только персонифицированные природные силы; теистическое в их представлениях есть лишь видимость и изначально не имеет никакого религиозного значения. Сторонники многобожия, таким образом, суть всего-навсего атеисты. Можно было бы относительно этого объяснения, согласно которому политеисты суть не более чем атеисты, сослаться даже на авторитет одного из апостолов, который говорит, обращаясь к эфесянам: Ήτε άθεοι εν τω κόσμφ12, вы были без Бога — как атеисты — в мире. Вы видите, какую важность для нашего исследования имеет понятие атеизма, ибо оно является решающим даже в таком вопросе, как собственность или несобственность мифологии.