Материал: Shelling_F_V_Filosofia_mifologii_Chast_vtoraya

и содержания этого понятия. Однако как могло бы быть сомнительным содержание понятия, в котором мы все родились и воспитаны и которое мы должны признавать как первую основу всего нашего духовного и нравственного образования? Даже если бы какое-то иное понятие и могло представляться спорным,то все же это последнее (как кажется) следовало бы оставить вне всякого сомнения,ибо оно принадлежит даже не какой-то одной особой школе, но всему человечеству, и является не только научным, но всемирно-историческим. Прежде всего, я не стану отрицать, что, в соответствии с обычным объяснением, понятие монотеизма, конечно же, есть нечто само разумеющееся, а значит, совершенно ясное. Однако именно это само собой разумеющееся понятие представляет здесь трудность. Следовало бы думать, что понятие, утверждение которого в человечестве потребовало столь долгой борьбы, которое сделалось господствующим всего лишь каких-нибудь полтора тысячелетия назад и которым даже теперь обладает пусть и лучшая и более нравственная, однако меньшая половина человеческого рода, — такое понятие должно быть понятием,несущим «особое содержание», а не непосредственно и самим собою ясным. Чем более важным и, благодаря своему всемирно-историческому успеху, значительным стало это понятие, тем более позволительным должно быть сомнение в том, что то, что выдается за его содержание, есть нечто истинное и действительное. На это, правда, можно было бы возразить: если данное понятие не понято в своем истинном содержании, то каким образом оно смогло завоевать это господство в умудренной, научно образованной части человечества? Однако в человечестве можно указать на явления и более древние, чем его научные понятия, как, например, королевская власть, существующая в мире с незапамятных времен, и, тем не менее, если бы сегодня мы захотели провести опрос по поводу ее истинной причины и значения, мы получили бы самые разные ответы. Как бы ни был опосредован этот первый великий переход от многобожия к признанию единого Бога, он не был осуществлен ни через науку, ни, может быть, вообще каким-либо понятным жившему в те времена человечеству образом; легко, следовательно, могло случиться и так, что рефлексия,принявшаяся за свое дело позднее, сделала ошибочные выводы о собственной причине, т.е. об истинном содержании понятия, посредством коего была вызвана эта великая перемена. Если же теперь желанное и для каждого удобное состояние достигнуто и обосновано, то никто уже не спрашивает о его возникновении, все желают лишь наслаждаться им и его использовать, не пытаясь исследовать далее его основу, более того, не рискуя долгое время свободно рассматривать ее — отчасти из страха, что все здание принятых на веру учений и понятий может в результате поколебаться. Всеобщее признание того или иного понятия еще не дает уверенности в его научной обоснованности, и, напротив, можно было бы безо всякого парадокса утверждать, что научная обоснованность понятия чаще всего стоит в обратной пропорции с общепринятостью его употребления. Как правило, именно те понятия, каждое

20 Первая книга. Монотеизм

из которых общеизвестно и находится в постоянном употреблении, употребляются наиболее слепым и неосознаннымобразом; каждый полагается на другого и считает, что такое общеупотребительное понятие непременно должно ставиться вне всякого сомнения.

Можно было бы еще, в частности, удивляться тому, что сегодня, когда иные теологи в философии, столь бесплодные и безуспешные, словно бы не знают предела в своем восхождении, — ни одному из этих господ, напр., какому-нибудь Даубу, не пришло в голову сперва заняться выяснением смысла этого первого и, как кажется, простейшего понятия, покуда они не затерялись полностю в совершенной неразберихе. Однако хорошо всем известным человеческим заблуждением является попытка искать в далеком и неизмеримом то, что человек мог бы найти совсем рядом, и пускаться в сложное, не обеспечив прежде самого простого.

Что касается в особенности учений рациональных теологов, от которых ведь скорее всего можно было бы ожидать, что они будут иметь совершенную ясность относительно данного понятия, то должен откровенно признаться, что я напрасно искал в старых и новых учебниках какое бы то ни было удовлетворительное объяснение этого первейшего из всех понятий. В отношении учебников философских я заметил, что они чаще всего пытаются легко скользнуть мимо понятия единства Бога, возможно, как самого собой разумеющегося, которое слишком ясно для того, чтобы на нем останавливаться. Что же касается позитивных теологов, и не только новых, но даже и более старых, то ни один непредвзятый наблюдатель не сможет не отметить у них явную неуверенность в обращении с этим понятием, колебания даже в самом выражении (напр.,немецкоязычные теологи не знают, должны ли они говорить «Einheit» или «Einzigkeit Gottes»)4 и не увидеть подозрительной торопливости, с которой они спешат уйти от этого первого из всех понятий так, словно бы оно не выдерживало твердой поступи или словно бы более глубокое проникновение было чревато опасностью*.

В качестве доказательства такой неуверенности может рассматриваться уже тот факт, что в целом христианской догматики этому понятию всякий раз отводится иное место. Можно было бы, конечно, ожидать, что это понятие, которое словно бы разделяет собой два мира или две стороны истории — языческую и христианскую, — будет также и установлено в первую очередь и прежде всех остальных, как лежащее в основе всех и потому абсолютно самостоятельное. В старейших учебниках еще можно найти помещаемую перед трактатом об отдельных так называемых атрибутах главу о единстве божественной сущности, еще, напр.,у Иоанна Герхардта (см. его Loc. TheolL, Vol. III, с. VI), написанную, бесспорно, в ощущении того, что все далее говоримое все же правильнее было бы высказывать лишь о единственном Боге.Совершенно иначе, однако, у позднейших. Здесь единство или единственность уже как бы перестали быть предметом особого учения; учение уже не подчеркивается как таковое, но существует лишь как бы скрытым образом среди прочих учений о божественных

образом некто мог бы ухитриться помыслить Бога вне Бога, т.е. еще раз. Впрочем, именно это употребление принципа неразличимого служит доказательством того, что учение о единстве Бога было понято не иначе, но точно так же. В этом смысле, а именно,что А означало Бога (действительно «Бога», а не некоторого Бога), а затем все же полагалось А+А+А... никогда не могло существовать политеизма; а следовательно, также и противоположность, мыслимая в том же смысле, отнюдь не может еще дать монотеизма. Ибо я либо вообще не мыслю Бога, и тогда это атеизм, либо я мыслю Бога, и в этом случае я сразу же мыслю его как абсолютно единственного. Для политеизма здесь нигде нет места. Вэтом смысле совершенно прав Германн,рассматривая политеизм как невозможность и, в соответствии с этим, употребив все возможные усилия для отыскания, по меньшей мере, в его возникновении,— иного и несобственного смысла исторически существующего политеизма. Если, однако, политеизм есть невозможность, то монотеизм как особое понятие есть невозможность ничуть не меньшая. Оба понятия стоят и падают одновременно.

Я напомню вам о том, что в силу давней и потому ставшей неосознанной необходимости, если речь идет о единственном Боге,то, говоря о нем, обычно добавляют эпитет «истинный»: «единый и истинный Бог» (der einzigwahre Gott); из этого следовало бы заключить, что истинный Бог и единственный Бог суть совершенно равнозначные понятия: истинность Бога заключается именно в его единственности, и наоборот, его единственность есть одновременно его истинность. Будучи определен в соответствии с этим, постулат должен был бы звучать так: «Кроме единственного истинного Бога нет никакого иного». Однако кто же теперь есть этот Бог, о котором говорится в данном постулате, кто представляет собой субъект предложения? Ответ: субъект предложения сам есть уже единственный Бог. Уже само высказывание предполагает единственного Бога; ибо оно лишь то говорит о «единственном» Боге, что кроме него нет никакого иного. Кто же теперь, однако, этот единственный Бог, о котором оно говорит, что кроме него нет никакого иного? Снова тот самый, кроме которого нет никакого иного? Невозможно! Тогда предложение звучало бы так: «Тот Бог, кроме которого нет никакого иного, есть тот, кроме которого нет никакогоиного», причем последняя тавтология была бы еще хуже первой. Единственность, которая положена уже в самом субъекте предложения, должна быть, следовательно, иной единственностью, нежели та, что утверждается в собственно высказывании. И здесь полагается, что последняя как единственность должна мыслиться обращенной «вовне», а это явствует из того, что говорится лишь о том, что не есть «вне» Бога. И,следовательно, первая, которая высказана уже в субъекте предложения, не может быть также единственностью вовне, она может быть лишь единственностью внутренней, единственностью Бога, обращенного на себя самого, т.е. единственностью Бога «как такового», и лишь в ней, по всей видимости, может содержаться собственное понятие монотеизма.