Материал: Shelling_F_V_Filosofia_mifologii_Chast_vtoraya

было достигнуто «чистое фактическое» мифологии. До тех пор пока предполагали только «субъективный» способ возникновения мифологии (как во всех прежних объяснениях), до тех пор пока считали возможным, что в мифологии содержится некая — религиозная или философская — лишь претерпевшая разрушение и искажение система, философии можно было указывать на подчиненное занятие, состоящее

втом, чтобы выяснять подлинные черты этой якобы погребенной и как бы рассыпанной в мифологии системы и пытаться восстановить ее по отдельным фрагментам. Однако отношение философии выглядит для нас сейчас совершенно иначе.Мы

впрежних докладах показали, что мифология есть совершенно иная объективность, нежели какая-нибудь научная или религиозная система. Мы признали ее как в своем роде столь же реальный, необходимый и всеобщий феномен,каким является,например, природа. Теогонический процесс, в котором она возникает, совершается не по какому-либо особому закону сознания,но по всеобщему, мы можем сказать — «мировому закону», который имеет космическое значение;его содержание поэтому есть всеобщее, его моменты суть поистине объективные моменты, его образы выражают необходимые и в этом смысле не просто преходящие, но всегда пребывающие понятия. Теогонический процесс сам есть всеобщее понятие,т.е. такое, которое обладает значением также и независимо от человеческого сознания,и вне его. Философияникогда не добивалась реальных продвижений (хорошо отличать от только формальных улучшений, которые могут быть лишь следствием подлинных продвижений) иначе, чем в результате расширения опыта; не всегда оно состояло в обнаружении новых фактов, но иногда в том, что в уже известных фактах начинали видеть нечто иное, отличное от того, что привыкли видеть ранее. Взгляните, как благодаря Канту, если отвлечься от его критических заслуг и принять во внимание лишь материальное, расширился мир философии; благодаря чему еще это могло произойти, если не благодаря тому, что факт человеческой свободы, который даже для такого ума, как Лейбниц, значил гораздо меньше, приобрел для Канта такую величайшую важность, что он заявил о своей готовности скорее отказаться от всего остального. Как известно, вскоре после него такой отказ действительно последовал. Поскольку же различные стороны человеческого знания всегда сами собой вновь и вновь приходят к равновесию (лучшее доказательство того, что их систематическая взаимосвязь не есть нечто изобретенное и надуманное в философии,но нечто объективное

иестественное), то тем самым с еще большей силой выступила на передний план другая сторона человеческого познания. Покуда природу рассматривали как только пассивную сущность, не имеющую никаких иных дел кроме как производить себя

исохраняться в своем бытии, можно было довольствоваться, с одной стороны, непонятым в своем значении понятием творения, и с другой стороны — одним лишь формальным познанием природы. Однако, с тех пор как в противоположность односторонне идеалистической философии было понято, что природа не есть только

не-Я, не-сущее, но сама представляет собой нечто позитивное, Я, субъект-объект, — она должна была войти в философию как необходимый элемент, чего одного было достаточно для такого внутреннего изменения последней, что возврат к прежним точкам зрения сделался для нее невозможным.

Как бы в общем и целом мы ни противились расширению однажды составленных понятий,ставшим известными фактам не сможет долго противостоять ни один, даже и глубоко укоренившийся, способ мышления. Можно с уверенностью предполагать, что то, что считается в ту или иную эпоху философией, всегда представляет собой результат известной суммы фактов либо сообразуется с ней; то же, что лежит вне этого ограниченного круга, игнорируется, держится подальше от дневного света, либо делаются попытки управиться с ним при помощи более или менее мелких и поверхностных гипотез. Естественно, что такой, считающийся прямым, способ мышления не особенно охотно видит, если те факты, которые он полагал уже устраненными, вновь выступают на поверхность либо оказываются на свету в большей мере, нежели он считал за благо это позволить. Даже и сам Гёте лишь по прошествии долгого времени вынужден был признать, что новые геогностические2 факты способны потребовать для себя иных толкований, нежели те, которые он сам до сих пор считал достаточными*.

Понятия философии, пришедшей после Фихте, сообразовывались с тем, что ей было «известно», и даже и теперь многие еще не способны представить себе, что речь идет об ином мире, нежели тот, который они видели 50 лет назад. Однако кроме него существует и еще один, ничуть не менее реальный, показать который входит в задачу наших чтений, поприсутствовав на которых, правда, иные, ожидавшие только исторического исследования, могли почувствовать себя не иначе, чем ощутили себя после Гераклита те, кто действительно ступил в подземное царство, повсюду встречаясь с тем, чего они не ожидали и не рассчитывали увидеть**.

Если же речь заходит о том, чтобы от неестественной и формальной, дутой учености привести к естеству и к здоровому, сильному и существенному знанию, то здесь позволительно вспомнить о том, как поступает Сократ в некоторых платоновских диалогах, где ему удается исходя из неприметных и, на первый взгляд, даже чужеродных предпосылок путем вопросов, которые кажутся нам попросту детскими, освободить ученика от ложно-философского нарыва, и затем, когда этот нарыв исчезает какдым***,посредством неожиданногоповорота умудряется поставить еголицом к лицу с высшими предметами, так что для него то, что казалось прежде находящимся

Незаконченные произведения, т. 11, ст. 190.

"Ασσα ούκ ελπονται ουδέ δοκέουσιν. — (чего не ждали, не ведали) (греч.) — Климент Александрийский. СтроматЫу IV, 26.

Sic! Намек на выражения Плутарха в de DeoSocratis.

в недосягаемой дали, предстает в неожиданной близости и такой ясности, впечатление от которой остается с ним навсегда, и навсегда защищает его от любого вида напыщенности и пустого чванства. Сократические беседы уже не для слуха нашего времени, но именно подобным же образом мыслилось исхождение из начал мифологии, и в то время, когда я начал эти чтения, такое исхождение из начал великого, всеобщего и для каждого открытого явления сослужило мне самому подобную же благотворную службу. Если сухому формализму при благоприятных случайных обстоятельствах удалось иссушить источники истинного познания,поразить на некоторое время философию неким родом ступора (stuporem philosophiae inducere3), то можно было надеяться, что уже одно прикосновение к свежему, до сих пор философии не известному предмету способно будет придать ей самой новое движение. Если узкие и стесненные взгляды в философии имели своим следствием столь же узкий и стесненный «язык» выражений, в котором невозможна никакая членораздельность и который, применяя по отношению ко всему лишь один известный круг формул и выражений, в конце концов вырождается в настоящий бред, то многое достигнуто уже тем, что исследование переносится на почву и направляется на предмет, требующий новых методов постижения и,не допуская более применения старых путаных формулировок, принуждает к свободному и ясному выражению мыслей.

Мы, таким образом, будем тем более ощущать потребность дальнейшего исследования факта мифологии, который мы стремились обосновать в первой части этих лекций,начиная с той точки, на которой мы остановились. Более того, все наше прежнее исследование привело нас к результату, останавливаться на котором мы попросту не можем.

Мифология признана нами как произведение теогонического процесса, в который ввергнуто внутреннее существо человечества с наступлением первого действительного сознания;но само это понятие теогонического процесса найдено ипознано нами лишь в результате заключений, пусть и неопровержимых, однако оно найдено и познано «не» из «себя самого, не» из «его собственных начал». Оно представляет собой лишь ту границу, до которой мы дошли в своем продвижении на пути исто- рико-философского исследования, ту точку, на которой это последнее впервые было прервано. Ибо, поскольку мы должны были признаться, что для того чтобы понять такой процесс, основывающийся на реальном, независимом от разума отношении человеческого сознания к Богу, нынешняя философия не располагает никакими средствами, — это побудило нас на некоторое время отвлечься от нашего непосредственного предмета, перейти к чисто философскому исследованию и представить всю рациональную философию, дабы показать, каким образом сама она заканчивает требованием позитивной философии. Мы могли бы теперь, таким образом, начать развивать эту последнюю, сделав попытку непосредственно из начал позитивной философии, во-первых, прийти к понятию теогонического процесса «вообще»,

иуже отсюда, во-вторых, прийти к такому понятию в «сознании». Однако сейчас это не входит в наше намерение;мы прибережем этот путь для одной из будущих лекций

иступим теперь на нашу прежнюю (аналитическую) стезю, и попытаемся вновь проследить последний полученный нами результат в его предпосылках.

Ближайшая же предпосылка теогонического процесса нами уже предварительно и в «общих чертах» найдена. Эта предпосылка есть положенный одновременно с человеческой сущностью потенциальный монотеизм. В этом якобы естественном монотеизме сознания,этом монотеизме, который свойствен ему, от которого оно не способно избавиться, — в этом сросшемся с ним монотеизме должна лежать причина теогонического движения сознания. Предположив это, легко также увидеть, что понятие «монотеизма вообще» должно содержать в себе закон и как бы «ключ» к теогоническому движению. Исходя отсюда должны быть найдены факторы и, равным образом, все содержание теогонического процесса.

Кэтому понятию (понятию монотеизма вообще) должно, таким образом, направляться наше ближайшее исследование, но не так, чтобы мы сами пытались вывести его с самого начала, т. е. из наиболее общих принципов, но, как ранее с мифологией, мы будем теперь обращаться с «этим» понятием как с фактом, и лишь спросим, «что оно означает, каково его собственное содержание», причем ничего не будет предполагаться заранее, кроме, пожалуй, того, что оно должно иметь некоторое содержание и значение.

Обращение с самим понятием монотеизма как с фактом будет представлять для нас тем меньшую трудность, что среди огромной массы философских «или» религиозных понятий вряд ли найдется хотя бы одно, которое в такой степени обобщения имело бы право называться вообще «истинным», даже если о его смысле или собственном содержании никак не может существовать полной определенности и единодушия. Оно есть: 1) общая точка пересечения мифологической и богооткровенной религии: в последней оно, безо всякого сомнения, представляет собой наивысшее понятие; первая же без лежащего в ее основе монотеизма не может быть действительным политеизмом; 2) даже так называемая религия разума пытается, по меньшей мере, содержать его в себе; ибо ведь тот, кто не исповедует атеизма, хочет, чтобы его рассматривали не как политеиста, но как монотеиста; правда, является ли он при этом таковым в действительности и в истинном значении — еще нуждается в выяснении.

Таким образом, с той оговоркой, что собственное значение монотеизма нуждается в более близком определении (а именно дать его и есть наша обязанность), «каждый» будет склонен допустить его, и вряд ли можно представить себе исследование, которое начиналось бы с более общего согласия и одобрения, нежели именноэто.

С тем чтобы представить некоторый обзор пути, который нам необходимо преодолеть, мы скажем, что нам придется: 1) исследовать смысл или ближайшее

содержание понятия,занятие, которого нельзя было бы избежать ни при каком возможном воззрении. В исследовании, которое имеет своим предметом политеизм, все должно пребывать в неопределенности до тех пор, покуда нам не будет с полной достоверностью известно, что означает его противоположность. В более раннем изложении мы, правда, определили это понятие уже в противоположность к просто теизму, который лишь вообще и неопределенным образом полагает «Бога», и с другой стороны — в противоположность к только относительному монотеизму, который по существу уже есть политеизм, в одном отношении как определенное понятие «истинного» Бога, в другом же — как понятие абсолютно и истинно Единого. На первых порах этого было вполне достаточно. Однако нам остается ответить на вопрос о том, в чем состоит «истинное» единство и, тем самым, вообще истинность Бога, и если, несмотря на все старания, в нашем прежнем изложении остались темные места, которые мы не могли устранить, то лишь именно такие, которые связаны с ответом на указанный вопрос. При таком способе исследования как данный, который достигает истинного, лишь исходя из еще не определенного и продвигаясь через следующие друг за другом определения, — лишь конечный, последний результат может дать полное удовлетворение. Учитель должен здесь иметь право рассчитывать на доверие слушателей, на их веру в то, что он не ведет их напрасной дорогой. Если предположить затем — а у нас есть все причины предполагать это, — что в осознанном нами понятии (монотеизма) нашлись бы элементы, которые дали бы нам возможность понимать «теогонический процесс вообще», то нам были бы даны также и средства к тому, чтобы рассматривать теогонический процесс сознания как «возможный», а при известной предпосылке — и необходимый; и лишь затем, когда в сознании будет дана возможность теогонического процесса, мы сможем: 2) подумать о том, чтобы показать «действительность» такого (теогонического) движения сознания на материале самой мифологии. Лишь это последнее будет представлять собой непосредственное объяснение, оно будет самой «философией мифологии».

Мы, таким образом, предполагаем теперь понятие монотеизма как «наличествующее», и вопрос лишь в том, что оно в себе содержит. Речь идет не о том, чтобы получить или произвести еще нигде и никогда не существовавшее понятие,но лишь о том,чтобы осознать,что именно «мыслится» в уже существующем иобщепринятом понятии, и что в нем «не мыслится». Правда, это разъяснение тут же могло бы быть встречено вопросом о том, что же может нуждаться в особом разъяснении в столь простом и известном любому ребенку, получившему начальные христианские религиозные сведения, понятии, и на этот вопрос я и хочу дать ответ в первую очередь. Всякое разъяснение понятия предполагает сомнение относительно научного смысла