Материал: Shelling_F_V_Filosofia_mifologii_Chast_vtoraya

и покуда костер еще пылал, как свидетельствует Аполлодор из древних историков, над ним, громыхая раскатами грома, спустилась туча и вознесла освободившегося от всей смертной материи Геракла на небо, где он, примирившись с Герой, обручается с ее дочерью, богиней юности, Гебой, и сам теперь живет как бог, в то время как его образ, отличный от него самого (είδωλον22), ведет тенеподобное существование в подземном царстве среди прочих обитателей этого мира теней.

Этот исход мифа о Геракле ставит вне всякого сомнения его первоначально высшее значение. Ничего подобного обожествляющей смерти Геракла невозможно встретить у кого-либо из других многочисленных сыновей, которых Зевс порождает от смертных матерей. Нечто аналогичное (хотя никоим образом не то же самое) можно наблюдать лишь в случае с Дионисом. Различие, которое имеет здесь место, станет зримым для нас, как только мы сосредоточим наше внимание на первоначальном смысле финала повествования о Геракле и еще пристальнее вглядимся

внего. Для этой цели нам послужат следующие, содержавшиеся еще в наших прежних изложениях, определения. Геракл есть бог второй потенции — освобождающий, относительно духовный, — однако он есть таковой не абсолютно, не безусловно, но лишь для одного определенного момента сознания.Он естьбог второй потенции, однако такой, который, согласно первоначальному представлению (коего греческий миф представляет собой лишь переработку, которая из самой себя и для себя никак не была бы понятна),все еще находится в совершенной зависимости от Кроноса. Эта зависимость заключается в самом — отчасти еще не свободном, еще прилежащем реальному богу — сознании, которое как раз и есть его смертная сторона. То неочищенное (Unlautere),которое он получил от своей матери,должно умереть в нем, или напротив: бог в нем, — то, что в нем есть бог, το έν αύτω θείον23, — должно истребить это материальное, с тем чтобы он мог предстать как чистый бог и, таким образом, освободиться от сурового служения Кроноса, которому сам он был подвластен и обязан лишь из-за недостаточной чистоты, происходящей от несвободы его сознания.Невыносимость страдания приводит его к такому решению, благодаря которому он одновременно выводит себя из всякого отношения к этому жестокому богу и переходит в мир, относительно которого Кронос превращается в бессильное прошлое, — в мир Зевса, Олимпа. Лишь все еще длящаяся в сознании, все еще не преодоленная привязанность к реальному принципу — есть причина страданий Геракла, его рабского облика и его унижения. Это зависимое от реального бога в нем должно погибнуть, дабы он мог прославиться как бог. Если Дионис,едва лишь он вообще упоминается, сразу же называется богом, если он не имеет причины умирать, подобно Гераклу, огненной смертью, для того чтобы стать богом, — то это происходит лишь оттого, что сразу же после его зачатия смертная мать Семела погибает от огня

вобъятиях Зевса. Кто не различит здесь родства Геракла и Диониса или, скорее, того факта, что миф о Геракле является прообразом истории Диониса? Однако и разница

270 Вторая книга. Мифология

столь же ясна. Дионис, поскольку он заранее избавлен от смертной природы,называется богом сразу же по своем появлении на свет. Геракл, напротив, принадлежа более раннему моменту сознания и по этой причине еще привязанный к реальному богу, — должен сперва разрешить эти узы через добровольно принятую смерть, чтобы удостоиться той божественной чести, которая досталась в удел Дионису сразу же по его рождении.

Ведет ли свое начало также и этот заключительный эпизод мифа о Геракле от ориентальной идеи, или же она получила такое оформление лишь в позднейшем греческом сознании,— решить нелегко; ибо, действительно, в сознании хананеев ифиникийцев такого освобождения Геракла еще не произошло. Поэтому данная история не могла рассказываться как нечто действительно имевшее место. Однако это отнюдь не помешало бы предположить, что также и в эпоху высшего напряжения сознания такое прославление уже представлялось как будущее, что оно могло присутствовать еще и в самом раннем сознании как грядущее, предсказанное. Ибо, несмотря на то что в каждом моменте сознание принуждено служить властвующему богу и как бы является его пленником,это все же никоим образом не исключает возможности для сознания ощущать суетность и эфемерность такого служения, а значит — и данного отношения в целом. В том как раз и заключается трагический элемент, глубокая печаль, проходящая через все язычество, что посреди полной зависимости от богов, которым необоримая иллюзия (Wahn) заставляет служить людей, эти люди сохраняют в себе чувство конечности этих богов. Я не буду ссылаться здесь на всеобщую смерть богов, предсказываемую скандинавской Эддой, на которую я и вообще не особенно охотно ссылаюсь; однако даже и в греческом мифе страх Урана и Кроноса перед собственными детьми являет собой не что иное, как предчувствие будущей и неизбежной гибели; даже Зевсу окованный Прометей Эсхила предсказывает гибель в ясных словах, обращенных к хору:

Моли, взывай ильсти тому, ктовластен вечно (это лишь ирония!). Меня жеменьше чемничто заботит —Зевс.

Пусть судьбами вершит, пусть властвует недолго, Как онзахочет. Ноненавсегда Послушны боги;

И перед этим:

Как ниупрямься Кронион,онвсе ж В конце концов склонится; обрученье, Которого онищет,наконец, Его низвергнет строна безвозвратно.

Тогда исполнится идревнее проклятье,

Что Крон, его отец, над ним изрек В тот день, когда того сместил он с трона.

Лишь Прометею известна тайна того, каким образом Зевс мог бы предотвратить конец своей власти, однако он намерен поведать эту тайну не раньше, чем сам будет освобожден от своих оков.

Царство богов стоит на проклятии, передаваемом от одного рода к другому. Однако, даже если смотреть с исключительно общей и чисто научной точки зре-

ния, профетизм, предвидение будущего — есть необходимый момент в мифологическом движении. Несмотря на то что порождающее мифологию сознание проходит через определенные моменты, все же с самого начала, уже с первого предприятия сознания — полагается то напряжение, которое может быть разряжено лишь сукцессивно, а вместе с этим первым напряжением положено также и все остальное (вся последовательность). Различные моменты сознания отличаются друг от друга не своим абсолютным содержанием, но — как содержание каждого времени собственно есть всегда одно и то же, как одно время или момент времени от другого отличается лишь тем, что являющееся лишь будущим в одном, в другом принадлежит настоящему или даже уже прошлому, или наоборот: то, что в одном есть настоящее или прошлое, в другом положено еще только как будущее, — точно так же и содержание мифологического сознания всегда пребывает одним и тем же, и то, что лишь в позднейшем моменте становится настоящим,тем самым еще не может быть названо отсутствующим в предшествующем: оно также присутствует в нем, но лишь будучи положено как будущее. И таким образом — даже и раннему, еще рабски преданному Кроносу, сознанию уже вполне могло явиться грядущее прославление и обожествление Геракла; как в том ветхозаветном пророчестве, в котором, кстати, в полной параллельности моменту Кроноса, Мессия представлен не как Царь и Господь, но как слуга, — тем не менее, предсказана грядущая смерть Мессии и его преображение. Ибо и дар пророчества также дан тем самым напряжением, которое положено в мифологическом сознании. Само Откровение опосредовано им. Христос есть конец язычества — равно как и Откровения. Лишь поэтому умолкают после первого столетия христианского летоисчисления языческие пророчества — явление, которому, как известно, Плутарх посвятил особое сочинение; и даже в самой Церкви дар пророчества наряду с другими чудесными дарами и экстатическими явлениями исчезает по мере того, как напряжение сознания все более и более спадает. Таким образом, по меньшей мере не является невозможным, чтобы также и этот последний исход мифа о Геракле уже содержался в качестве будущего и ожидаемого в первоначальном ориентальном представлении; возможно, однако, также и то, что это последнее построение принадлежит исключительно греческому сознанию, что лишь оно одно приходит в своем развитии к смерти Геракла в славе и преображении.

Я ничуть не жалею о том времени, коего потребовало для себя это последнее изложение. Ибо миф о Геракле образует в греческой мифологии столь значительный круг, что, обойди мы образ Геракла стороной, это могло бы быть поставлено в серьезный укор всему нашему исследованию и заронить сомнения в его средствах и методе. Историей, в том смысле в каком это отрицает Буттманн — в каковом случае Геракл собственно был бы действительным героем, царским сыном или чем-то подобным, — этот миф,конечно же, не является; однако я полагаю, что привел достаточные доказательства того, что он в равной мере не является также и продуктом чистой поэзии, как то пытается утверждать сам Буттманн, опираясь главным образом на софистический сюжет о Геракле на распутье. Мифо Геракле действительно есть история,однако — более высокого рода, нежели история только человеческая; она есть часть действительной истории богов. Геракл, а значит, также и его более ранний прообраз, финикийский Мелькарт, — есть соответствующий второй личности, относительно духовному, позднее выступающему как Дионис, божеству, образ, относящийся к более раннему моменту: таков результат нашего исследования. Так или иначе, мифология все более будет сводиться для нас к истории страданий и подвигов этого второго бога.

То, кстати, что эта вторая личность уже присутствует также и в предшествующем моменте мифологического сознания — я хочу раз и навсегда назвать его Кроническим, — ничего не меняет в общем воззрении на этот момент. Вторая личность пребывает здесь еще в полной зависимости от Кроноса, служа ему и отбывая ему повинность. Если даже мы уже успели бросить взгляд в более свободную, лучшую эпоху, то все же нам необходимо теперь вернуться к тому состоянию сознания,что свойственно человечеству в эпоху еще исключительно, — по меньшей мере, в том, что касается божественности, — царствующего Кроноса. В эту эпоху человеческое сознание выглядит совершенно так, как его описывает Лукреций в одном месте, где каждое слово в высшей степени значимо: человечество было в эту эпоху действительно

.. .opressa gravi sub religione,

Quae caput e coeli regionibus ostendebat Horribili super adspectu mortalibus instans24.

Человечество пребывало под тяжким, давящим гнетом религии, gravi sub religione, ибо в ней все еще действовала астральная сила, в Кроносе все еще продолжает царствовать звездное небо, — она, таким образом, все еще грозила смертным с небесных высот. Туда (в эту эпоху) нам с вами вновь надлежит теперь перенестись. Ибо смерть Геракла есть прорыв в следующую эпоху.

Однако и кровавое царствование Кроноса, в конечном итоге, должно подойти к своему закату, и нам надлежит в первую очередь рассмотреть явления,связанные с этим переходом.

ШЕСТНАДЦАТАЯ ЛЕКЦИЯ

С тем чтобы быть полностью уверенным в том, что изложенная последовательность моментов вам теперь совершенно ясна (ибо именно в ней заключается собственно научный аспект всего нашего исследования),я намерен сейчас еще раз кратко ее повторить:

A.Первоначальный момент или первый момент — еще не преодоленная и непреодолимая исключительность (центральность) первого принципа = забизм.

B.Второй момент — первый принцип становится периферическим, где он одновременно становится предметом возможного преодоления =Урания.

C.Третий момент — действительный процесс, действительная борьба между сопротивляющимся принципом и освобождающим богом. Здесь, в свою очередь,

a)первый момент, где действительное преодоление хотя и настойчиво повторяет свои попытки, однако они всякий раз сводятся на нет реальным богом =момент Кроноса (причем А2 предстает лишь в отношении служения Кроносу), отрицание действительного преодоления;

b)второй момент — переход к действительному преодолению, где реальный бог становится доступен не для возможного, но для действительного преодоления.

Это есть тот момент, на котором мы сейчас остановились и который теперь должен быть представлен. За ним последует

c)третий момент, на который приходятся аа) египетская,

bb) индусская,

ее) греческая мифология.

Таким образом, мы переходим теперь к моменту b). A именно, в конечном итоге всецело зависящее от реального бога и прилежащее ему сознание будет все же преодолено; сопротивление, оказываемое освобождающему богу, будет становиться все слабее и слабее, покуда сознание не откажется от своего упорства окончательно и не предоставит себя — теперь уже не для возможного, но для действительного преодоления.